Если раньше Цедро жил в среде рядовых, старых волков, львов, гиен и вепрей-одиночек, строгих служак, неумолимых кондотьеров, в среде сурового, но темного солдатства, то сейчас он попал в общество молодежи, гораздо более утонченной и культурной. Цедро чувствовал, что сам он превосходит офицерскую компанию своим холодным закалом, который дала ему солдатская среда.
В том кругу, к которому он принадлежал теперь, мужество не было жестоким и диким, саблей офицеры добывали славу, честь для них была рычагом и любовь к далекой родине – законом для сердец. Правда, не для всех… Цедро стал заправским офицером, послушно и без оговорок он принял решительно все достоинства и недостатки этого сословия, как вновь обращенный прозелит принимает не только ритуал, но и связанный с ним весь modus vivendi.[529] Уже через несколько дней после производства о «заметил, что превосходит многих товарищей военными познаниями и опытом. Редко кто из младших офицеров был так долго, как он, простым солдатом. Редко кто дрался, как он, в Сарагосе и под Туделой…
Из-под Туделы по следам испанцев, отступавших в беспорядке под предводительством Пенья, занявшего место Кастаньоса,[530] маршал Ней двинулся к Тарасоне, а оттуда через горы по дороге, пролегавшей параллельно долине реки Эбро, – к Пласенсья. Из Пласенсья войска вдоль реки Ксалон направились на юг, на ла Муэлу, Эль Альмунию, Морату, по старой римской военной дороге, по древней дороге из Цезареи-Аугусты в Мантую Карпетанорум, то есть Мадрид, через Бильбилис…
Войска уже знали, что Наполеон находится в Испании и направляется в Мадрид параллельным путем, через Бургос. Отряд польской конницы в сто сабель, под начальством гроссмайора Клицкого, снова отправился с маршалами Монсей и Ланном к Сарагосе, преследуя Палафокса, который уходил, чтобы запереться в грозном городе и совершить бессмертный подвиг второй его обороны…
Генерал Лефевр-Денуэт командовал конницей шестого корпуса, который шел впереди на соединение с главной армией. Увидев впервые собственными глазами то ужасное поражение, которое армии маршалов Ланна, Нея и Виктора нанесли под Туделой восьмидесятитысячной армии испанцев, Цедро преисполнился самоуверенности и слепой веры в уланскую саблю.
Пока французская армия двигалась по горным дорогам Арагонии по направлению к Калатайуд, все время лили дожди и бушевали ветры. Польские солдаты обладали закаленным здоровьем и легко переносили холод. В то время, как французов везли в фургонах, привислинские кавалеристы, ражие парни, выступали в авангарде. Через два дня после разгрома испанцев под Туделой передовые отряды улан приближались к Калатайуд. Армия находилась еще довольно далеко. Сквозь пелену дождя и снежный вихрь можно было различить передовые отряды испанской кавалерии. Когда третий эскадрон дошел до таверны под названием Бурвьедро и вступил в горную долину, окружавшую эту местность, с гор раздались пушечные выстрелы. Эскадрон остановился на дороге и построился в колонну, ожидая пока подойдут главные силы. Шел проливной дождь. Когда ливень несколько стих, колонна двинулась в том направлении, откуда показался неприятель.
Цедро был одет в темно-синий плащ с белым воротником, но он не застегнул его под горлом, не стал кутаться. Удальцу улану не могло быть холодно. На шапку Цедро накинул прозрачный клеенчатый капюшон, чтобы уберечь ее от дождя, но ремешков под подбородком не завязал. Не застегнул он и серебряной застежки. По моде, которую ввели ухари-офицеры, сдвинутая набекрень шапка держалась у него на правом ухе без всяких застежек. Ветер гнул султан из перьев цапли, но шапка на голове сидела крепко. Глаза улана, прозрачные, как лазурное море, пронизывали туман, мглу и снежный вихрь. Пар поднимался от медленно ступавших коней, разгоряченных под чепраками и попонами из плащей, накинутых позади седел. Вдруг, словно выстрел из пистолета, раздалась команда:
– Пика к бою!
Правая пола откинутых на плечо плащей молниеносно взметнулась в воздухе. Во мгле показалась как бы густая, темная туча, плывшая по земле.
530