– Что касается меня, – проговорил князь Юзеф, обращаясь к Сокольницкому, – то я не перестану сожалеть о том, что не пошел прямо и где-нибудь за Надажином не бросился на них со всеми своими силами. Я не перестану сожалеть об этом! Только ходкевичевская атака могла бы дать нам шанс на победу.
Сокольницкий с притворным сочувствием поклонился сделав вид, будто соглашается с князем. Помолчав, он сказал, чертя пальцем на карте длинную линию:
– Хотя, с другой стороны, не следует пренебрегать этими ржавыми болотами и трясинами. Они тянутся длинной полосой и отличнейшим образом спасают нас от окружения. Никакие окопы не помогли бы нам так…
– Ах, оставьте!
– Нет, вы только посмотрите. За Яворовом чуть ли не от самого Пясечного начинаются непроходимые топи и тянутся бог весть куда. Человек через эти мочажины не пройдет нигде, кроме Рашина и Михаловиц, конь достанет дна разве только за Прутковом и под Пясечным. К Пясечному австрийцы не пойдут, побоятся, чтобы мы не прижали их к Висле. В Рашине у нас укрепления, в Михаловицах…
– Ах, оставьте! Стоять на этом болоте и ждать, когда решится судьба родины, раздумывая о том, в каком месте нас обойдут и окружат…
– У нас до самого Блоня, до Воли и до Пясечного везде расставлены кавалерийские бригады. Обойти нас…
– Ну что это значит! Эти бригады могут только предупредить нас, в каком месте неприятель перешел болота.
Молодой тридцатилетний француз ловил ухом чуждые ему слова. По-видимому, он кое-что понимал, так как время от времени вдруг поддакивал. Но вот и француз стал говорить то же, что Сокольницкий. Он все излагал свои доводы, пока не появилось новое лицо.
Это был Фишер. Увидев его, князь встал со своего места и, порывисто протягивая ему руку, сказал:
– Все уговаривают меня выжидать на этой мерзкой позиции. Даже Сокольницкий, которого всегда нужно tenir par la basque,[544] чтобы он не зашел слишком далеко. Что нового, генерал?
– Я из Михаловиц. Озяб, – проговорил маленький генерал, энергично потирая руки. – Попался мне там, – продолжал он, помолчав, – один fygas Samios…[545]
– Ну, ну, и что же? – спросили слушатели.
– Один галицийский полячок бежал к нам через леса на Коморов, Янки, Волицу. Он пришел в полночь в Михаловицы, одетый мужиком, весь в грязи, так что невозможно было даже разглядеть его. Я допросил его с пристрастием, думал, не пройдоха ли какой-нибудь, – нет, ничего – человек хороший. Рассказал мне все подробности.
Фишер подошел ближе к столику с картой. Холодными, как будто безжизненными глазами генерал посмотрел на нее. Наконец он произнес, как будто про себя:
– Мало нас, очень мало. Знаете, сколько нас, милостивые государи? – один на четырех.
– Не может быть! – воскликнул Сокольницкий.
– Один на четырех, – повторил Фишер. – Девяносто четыре орудия уже вышли из Надажина. Это значит, три орудия на наше одно.
– Я говорил, что надо идти вперед, – нахмуря лоб, с глухим отчаянием в голосе заговорил князь Юзеф. – Что вы скажете? – помолчав, решительно спросил он Фишера.
– Ну, теперь уже поздно идти. Надо было не пускать их за Пилицу, напасть на них со стороны Иновлодза или Червоной Карчмы. Теперь уже не о чем говорить…
– Нечего сказать, выиграл я: Гартенберг разогнал мне пограничников в Раве, захватил казну и провиантские склады. Я получил донесение. Бои идут в Новом Мясте… В Садковицах, в Бялой все разграблено…
– За Равку мы теперь не пойдем, а то нас загонят в нее и утопят. Даже Рожнецкий должен остерегаться и, отступая, идти на запад, к Коморову. к Геленову, песками. А здесь, ваша светлость, место хорошее.
Генерал провел костлявой рукой по исхудалому лицу, протер светлые глаза и спокойно сказал:
– Если бы это зависело от меня, я остался бы на месте и дрался насмерть.
Пеллетье, которому Сокольницкий перевел слова начальника штаба, с удовлетворением махнул рукой и стал собирать в портфель свои бумаги. Князь сидел в задумчивости и смотрел на пламя свечи. Фишер продолжал, погруженный в свои мысли:
– Если бы это зависело от меня… Я вышел бы с авангардом за плотину. Австрийцы этого места не знают. Рашин со стороны Надажина можно принять за пригорок на равнине. Они стали бы бить по Фалентам и Пухалам, не подозревая, что захватить Рашин можно, только овладев топями Равки. Эти топи так густо поросли ольхой, что, только погибая, можно убедиться в том, какая там предательская и бездонная трясина. Фаленты выдались вперед. Халупы этой деревни образуют самые дальние angles saillants[546] всей нашей позиции. Надо занять эту деревню, ввести туда сильный гарнизон, укрепиться в ней и драться не на жизнь, а на смерть. Плотина будет вторым этапом, а Рашин – третьим. С вала за Рашинским костелом наши пушки господствуют уже над плотиной и могут бить по ольшанику.