Такому положению вещей должны были предшествовать тяжкие потери – свободы, а следовательно, и крови. История о золотом тельце может послужить наглядным примером, хотя и относится к другому переходному моменту – гораздо более позднему. Со временем богам приходится отказаться от материальности. Святая святых становится недоступной и невидимой. У народа возникает тоска по прежней зримости, отчаянное стремление вернуться к ней. Даже Аарон сбивается с пути. Возвратившись с горы Синай и увидев людей, поющих и пляшущих вокруг тельца, Моисей в ярости разбивает полученные скрижали Завета. По его приказу левиты убивают своих друзей и братьев – три тысячи человек. Примечательно, что идол был стерт во прах и растворен в воде, которую народу пришлось выпить.
Участь золотого тельца, бывшего на самом деле золотым быком, перекликается с историей царя Мидаса[62], да и вообще с судьбой всех побежденных: за ними во все времена закреплялась дурная слава.
Рога Моисея уже не бычьи, а бараньи. Возможно, его изображают так по аналогии с Александром Великим. Как бы то ни было, это отсылает нас ко временам гораздо более давним, чем эпоха звероподобных божеств.
Моисей не пророк, не священник, как его брат Аарон и тесть Иофор, не князь, не вождь народа и не законодатель – все это действующие элементы силы, достигшей превосходной степени концентрации. Моисей – сосуд откровения, и ничто, никакая сила, не выступает в качестве посредника между ним и тем, что ему открылось. Его образ, не меркнущий на протяжении тысячелетий, возвышается над одним из крупнейших разломов. Он окружен знаками своего непосредственного знания, своей исключительной миссии. Это и горящий куст, и гора Синай, и манна небесная, и живая вода, хлынувшая из мертвой скалы, и мертвая вода Красного моря, и нестерпимо сияющий лик. Нет никаких сомнений в том, что сила творения вновь обрела здесь первоначальный блеск.
Дух Земли сгустился, обретя прежнюю созидательную мощь. Однако он уже не распространяется как нечто нераздельное. Его фрагменты образуют сплошное свечение и движутся единым потоком, но теперь у него есть направление, он знает свой источник, своего творца и свою высокую цель. Ощущается настойчивое вмешательство времени. Отсюда неподвижные магические характеры, увеличенная продолжительность [жизни]. Это уже блуждание в пустыне, чудо, ставшее возможным, а не сон в мире, сотканном из чудес. Сакральное и профанное резко разведены. Появилась нечистота. Древний змей Земли превратился в медного змея, дающего земное бессмертие.
Это картина медного века. Утренняя заря осталась далеко позади. Возникли и состарились народы, пашущие землю, передвигающиеся на повозках и ведущие войны под предводительством царствующих династий. Люди создали письменность и даже алфавит. Обращенный назад взгляд Моисея проникает глубже этой эпохи, во времена Книги Бытия.
Гесиод мало говорит о том веке, который называет серебряным, характеризуя его как начало упадка. Можно предположить, что уже в эту пору боги скрыли от людей источники пищи. Началась работа, принесшая плуг, письменность и постоянные жилища. Моисей же, благодаря чуду откровения, вновь соприкасается с нераздельным (das Ungesonderte), однако оно скоро застывает в его руке. Об уходе первоначального всеобщего духа свидетельствует, в частности, постоянная непокорность народа. Теперь уже не каждый знает необходимое, то есть закон. Поэтому нужен пастух, который видит путь и будет оберегать стадо.
На свете давно появились рабы и слуги: в патриархальные времена, описанные Гердером, они уже существовали. Впрочем, оставим этот вопрос. Картина ушедших эпох как таковая интересует нас меньше, чем сама возможность метаисторического членения времени с целью оценки настоящего.
Все, кто повествует о золотом веке, единодушно называют его временем невинности. Следовательно, в ту эпоху не могло быть не только теологии, но и науки, не только алфавита, но даже образного письма. Нераздробленный человечек обладал знаниями, но не ученостью, и разбирался не столько в свойствах, сколько в добродетелях камней, растений и животных, которые разговаривали с ним.
Поэтому можно допустить, что тогдашнее искусство врачевания находилось на более высокой ступени, чем нынешнее, если в этой связи вообще уместно вести речь о ступенях. Даже сегодня врач может лишь прислушиваться к той силе, что говорит с ним из глубины натуры больного, и к тому, чего она требует. Там, на самом дне, обитает нерушимое чудодейственное здоровье, без связи с которым любые средства только помешают.
Изначальный человек, говоря и слушая, не отделял первопричину от эффекта и не искал свойств, но улавливал связи, как магнит или как электрический ток. Сегодня эта способность глубоко скрыта, однако и она служит инструментом нашего мышления, подобно тому как электричество служит инструментом передачи наших сообщений. Здесь находят подтверждение слова Хайдеггера о том, что слушание всегда предшествует говорению и пробивает ему дорогу.
Как бы то ни было, сохранились сферы, где по-прежнему предполагается непосредственное цельное видение. Астрология относится к их числу, и хотя бы по этой причине имеет смысл ее изучать.
Особого упоминания заслуживает сказка. Распространившаяся по всему земному шару, она несет в себе наш старейший опыт, передаваемый из уст в уста через прародительниц – великих матерей рода. В сказке человек еще не раздроблен и не отделен от связей, на которых держится мир. Животные, растения и вещи по-прежнему разговаривают с людьми напрямую. Сказка рождает мощные картины изобилия, чудесным образом осуществленной мечты, которые закрепляются в языке и становятся поговорками. Здесь сияет великая полнота, глубинная радость жизни. То, что позднее станет магией и проявит себя, к примеру, в «Тысяче и одной ночи», есть затвердение [силы первоначальности].
Миф резко отделяется от сказки. Херзельбергская «легенда»[63] имеет, несомненно, сказочную природу, чье древнейшее ядро скрыто под более поздними одеждами. Сказка еще не знает имен, а значит, не имеет авторства. Каждый может идентифицировать себя с ее фигурами, как делают дети. Мальчик, Гном, Великан, Брат и Сестра, Охотник – эти образы существенно отличаются от образов Зигфрида или Геракла.
Сказке неведом мифический герой, не говоря уж об исторических личностях. Ей ведомы злые люди, могучие исполины, хитрые карлики. Ей знакомо убийство, но незнакома война – главная, даже, пожалуй, единственная тема мифа. В сказке нет войск и полководцев, рабов и трофеев. Есть изобилие, но нет богов. Миф и сага – мужское повествование, песнь, исполняемая в пиршественном или тронном зале. Сказку рассказывают матери у постели или у очага. Однако заметим в скобках, что исполнитель эпоса – это уже vates (вдохновенный песнопевец и прорицатель), но тоже еще не poeta, не художник в более позднем понимании.
«Один» король, живущий в сказке, – не исторический монарх и не Геракл, героический прообраз всех властителей. Это даритель сокровищ, обладатель изобилия, отец (в первую очередь, королевских дочерей). Роль матери играет Земля.
62
Приобретя способность превращать в золото всё, к чему он ни прикоснется, Мидас вскоре обнаружил, что не может ни пить, ни есть. Аполлон избавил царя от этого дара, велев ему искупаться в реке, в водах которой с тех пор появились золотые частицы.
63