Еще в древности кентавры часто воспринимались как грубые полулюди-полукони. На самом деле, как следует из названия[64] этих существ, они полулюди-полубыки. Бык, подобно змее, представляет стихию земли. Геракл должен быть враждебен им обоим. Тот факт, что носителем этой враждебности становится фигура абсолютно несхожая с Моисеем, свидетельствует о мощности натиска нового века.
Грубость существовала всегда, и все же в прежнюю эпоху культура, надо полагать, была полнее, поскольку дух тогда занимал весь дом человека, а не только один этаж. Животное тоже имело там свое место, причем, очевидно, почетное.
Гельдерлин называет старый мир «не ведавшим городских стен». Прежде всего это означает отсутствие государства, фундамент которого был заложен героями. Когда человек превратился в общественное, государствообразующее существо, не отклонился ли он от траектории своего развития, не стал ли побочной ветвью себя изначального, отрезав себе путь к совершенству, гению и счастью, воспринимаемым не как нечто фрагментарное, но как стабильное состояние? Далее мы еще коснемся этого вопроса.
Одно из суждений, с почти догматической настойчивостью пронизывающих этнологию, религиозную философию и другие дисциплины, заключается в том, что «примитивным» людям якобы присуща особая боязливость: боязнь властно руководила их действиями, окрашивала их взгляд на мир и даже почиталась ими.
Разумеется, боязнь и страх, как и прочие чувства, были присущи людям во все эпохи. Так или иначе, не следует безоговорочно принимать утверждение, которое Пол Радин, безусловно, крупный исследователь, высказал в своей книге о первобытных религиях: «Человек рождается со страхом – в этом не может быть сомнения. Однако в пустоте страха не существовало, он продукт определенного экономического состояния».
Эта позиция рождает подозрение, что «примитивные» люди в данном случае используются людьми современными для анализа собственных тревог. Такая работа – тоже раскопки, которые, кстати, позволяют быстро обнаружить две наши основные беды: страх и экономическое мышление. Ни в какую другую эпоху они не владели людьми так, как сейчас.
Отталкиваясь от этого, можно предположить, что были, напротив, и такие времена, когда человек вовсе не знал экономии, – например, пора расцвета охотничьих культур, отголоски которой дошли и до нас. В ту эпоху люди маленькими группками следовали за огромными стаями животных, за «тучами диких зверей», и воспринимали их как свое стадо. Индеец следовал за буйволом, азиатский кочевник – за полудиким оленем.
То, что оружие было, в сравнении с нынешним, примитивно, роли не играет. Его вполне хватало для убийства зверя, который тогда отличался гораздо большей доверчивостью, нежели теперь. В ту пору простой лук был «далекоразящим». А к чему совершенная винтовка, если дичь больше не показывается? Одно связано с другим. В дальнейшем охотничье оружие неуклонно теряло значимость, уступая первенство оружию военному. Становилось все очевиднее, что место зверя занял человек, а место добычи – трофеи. До того как это произошло, в жизни людей отсутствовал (или присутствовал лишь в самой незначительной степени) источник одного из наших главных страхов – страха перед войной.
Цельный мир золотого века не знал ни боязни, ни экономии. Сто лет назад европейцы, ступая на девственные земли, еще могли видеть отблески тогдашнего изобилия и связанного с ним довольства. Это явствует из многочисленных повествований, таких как некогда популярная, а теперь преданная забвению книга Армана «Американские приключения охотника и путешественника». Правда, очевидно и другое: с приходом европейца сразу же начинается истребление не только зверей, но и людей. Арман также пишет об ухудшении состояния здоровья аборигенов: появляются доселе незнакомые им болезни – как автору кажется, зараза поднимается из земли, которая до сих пор не обрабатывалась плугом.
Точка зрения, согласно которой людям первобытной эпохи жилось тяжело (даже тяжелее, чем нам), является предубеждением. Охота без всяких ограничений, позднее ставшая привилегией монархов и их приближенных, изначально была доступна каждому, а пожелать человек мог только одного – вечно охотиться в небесных угодьях, как Орион, возлюбленный Эос. Никто, кроме охотника той, первоначальной, поры, не захочет и после смерти заниматься тем, чем он зарабатывал себе на жизнь. В других эпохах такого не встретишь.
Муж, которого хоронили в кургане или каменной хижине с луком и стрелой в руках, должен был иметь четкое представление о своей загробной жизни. «Лучшего» мира в нашем понимании для него не существовало. Он просто засыпал особенно глубоким сном, за которым следовало особенно приятное пробуждение. Не было сомнений и в том, что умерший непременно будет возвращаться к своим родичам. Такие возвращения происходят до сих пор, например, во снах, и объясняется это не так просто, как принято считать.
Конкретные представления о потустороннем сохранялись у людей и позднее – в эпоху строительства надгробных монументов. Только «этот» мир и «тот» разделила труднопреодолимая пропасть. Смерть и те действия, которые совершаются после, превратились в искусство, науку. Путешествие стало дорогостоящим. Покойник брал с собой дары для принесения в жертву, а также «приданое», куда нередко входили колесницы и лодки. Кроме того, ему полагалось знать определенные тексты и формулы. В царстве мертвых он надеялся заниматься не тем, чем занимался при жизни, тем более что его земные дела могли быть вредоносны. Для таких случаев предусматривались охраняемые ворота, суд, наказания. Поэтому страх не просто получил новый предмет. Теперь он носил во чреве и порождал бездны, кишащие чудовищами.
Идея загробного возмездия сохраняется по сей день, в том числе и там, где представления о потустороннем мире сильно сдали позиции. Страх посмертного суда – одно из лучших средств удержания людей в узде, часть фундамента, на котором стоит государство. Покончив с этой боязнью, материализм снес декорацию, ограничивавшую взгляд. Там, где он выступает в качестве официальной доктрины, неизбежно нарастание посюсторонних тревог. Ну а для того чтобы сделать видимым дальнейшее, ему придется сначала оправдать свое название, то есть добраться до самой глубины, до праосновы материи. Там человек человеку больше, чем христианский «ближний». Там близость превращается в идентичность: «Это Ты».
Здесь уместно вспомнить знаменитое ницшевское: «Бог умер». Эти завершающие слова равноценны троекратному удару жезла, которым герольд возвещает появление новой силы.
Не нужно искать страх в первобытности. Гораздо более осязаемые его проявления найдутся в многочисленных слоях как мифического и магического, так и исторического мира, особенно в современности. Тому есть множество причин. Тот, кто сегодня бесстрашен, должен быть очень силен. В прежнем изобильном мире, где жизнь не ведала ни границ, ни бережливости, страха было меньше, чем во времена, наступившие после того, как землю распорол первый плуг, а жилище обступила первая ограда, – ничто не может быть очевиднее. Рем перепрыгнул через городскую стену и за это был убит Ромулом – вот один из путей гибели свободы.
У германцев бесстрашный дух прежней вольности сохранялся вплоть до великого переселения народов. Кто не боялся смерти, мог быть на короткой ноге с богами – «хорошо быть равным им»[65].
Повествования о том, как горстка норманнов высадилась на южный берег, чтобы завоевать город или основать государство, напоминают песни Ариосто. Усмиренного человека, горожанина, охватывает ужас перед силой, еще не утратившей своей первоначальной нераздельности. Здесь кроется одно из отличий раннего германского государства от империи. Как бы то ни было, земля уже поделена. Присоединение территорий осуществляется путем отнятия, грабежа. Правда, нетронутые участки еще существуют: это преимущественно острова, такие как Исландия или Гренландия, где находят пристанище беглецы. Чтобы туда попасть, нужно пересечь море, а оно пока еще способно дарить прежнюю свободу и прежнее изобилие.