Господство страха хорошо знакомо нам по давно минувшим временам и опыту очень далеких народов как мировая боязнь, связанная с гностическими атаками. Если мы посмотрим пристальнее, то заметим, что она и сейчас с нами. Это чувство – гнет ожидания, боль инициации.
Им объясняется сосуществование экзальтированных надежд с убежденностью в том, что все потеряно. Как тень, внезапно сменяющая свет, убежденность несет в себе подчас невероятное количество обескураживающих и пугающих вещей. Хороши они или плохи, реальны или воображаемы – неизвестно. Отсюда застылость физиономий, подмена лиц масками, ощущение, будто в дверь стучат, нарастание отвратительных зловещих шумов. Особенно яркий симптом – неуклонно усиливающаяся монотонность ударов, не смолкающих ни на минуту. Весь мир заполонен часами и сам превращается в часовой механизм. Время становится все дороже и невыносимее. Многочисленные машины все считают и измеряют, но страх рождает подозрение, что их таймер установлен на определенный час.
В этом смысле техника – внешнее обстоятельство, кулиса или, как выразился Мартин Хайдеггер, «постав»[76]. Ее экономическая, двигательная и силовая сторона не имеет внутреннего значения для человека. Она выполняет направляющую и подводящую функцию. Кроме того, ей приписывают разрушительное, уплощающее и опустошающее действие. Это тесно связано с монотонностью в смысле перегруппировки, убыли, которую следует изучить. Пространство, несомненно, становится все более пустым и неприветливым, а стук в дверь все усиливается.
Имея в виду эту перегруппировку, необходимо различать простое смещение центра тяжести и полное обесценивание. Если индивид под давлением монотонности отказывается от своей сущности в пользу коллектива, центр тяжести смещается внутри более крупной системы. Происходит унификация и типизация, связанная с монотонностью и соответствующая первой фазе становления рабочего – его выходу из бюргерского мира.
Всеобщее подозрение, что такое смещение себя не оправдает, что оно лишь завуалирует потерю, вполне оправданно. В противном случае коллективизм набирал бы вес не только в отношении силы и власти, но и в ценностном плане. Он являл бы миру собственных поэтов, теологов, философов – не предрекающих его или идущих за ним следом, но взращенных в нем и выступающих как его естественные голоса. Этого не происходит, ну а предлагаемая замена неубедительна, поскольку не выдерживает исторического сравнения и не удовлетворяет неискоренимой потребности. Сущностный голод выражается настойчивее обыкновенного, а утоляется труднее. Того, что может предложить «высший» человек, недостаточно. С другой стороны, учитывая характер движения, оно и не может быть достаточным, а главное, не должно. Это было бы ненужной задержкой.
Та убыль (Schwund), которая с удручающей неизменностью определяется и описывается как нигилизм, имеет всепроникающий характер, затрагивая не только индивидов, но также их конфигурации и построения.
Единственное очевидное и неоспоримое преимущество – техническое. С ним сопряжены опасности, в том числе такие, которые видны невооруженным глазом, как, например, высокая вероятность того, что метафизический голод умрет, а вместе с ним исчезнет тесная взаимосвязь свободы и счастья, сегодня еще кажущаяся безусловной. Тогда «последний человек» превратится в своего рода интеллектуальное насекомое. Его постройки и произведения искусства достигнут совершенства как цели прогресса и эволюции, заплатив за это свободой. Великолепные, но закрепощенные, они будут расти из коллектива подобно крыльям бабочки или створкам раковины, причем, вероятно, на протяжении тысячелетий. Отделившись от свободы, искусство сможет продуцироваться технически. Эта тенденция определенно заявляет о себе некоторыми побегами нашего генеалогического древа. Мы вернемся к этому, когда речь пойдет о биологических возможностях.
Сначала следует закрыть вопрос об отдаче сущности в обмен на эквивалент, который является таковым социально, экономически и технически, но не ценностно. Этого не отрицают даже силы, поддерживающие планирование труда. Возмещение ущерба, как правило, откладывается на будущее, в чем заключается нечто большее, чем утопическое обещание, хотя фата-моргана – непременный спутник тех, кто странствует по пустыне. Да и кем бы был человек без утопии?
Тот факт, что передача сущности не будет полностью компенсирована, заслуживает более пристального внимания, чем нигилистическая убыль, в отношении которой справедлива пословица: «Над тем, чего нет, и кайзер не властен», – то есть констатации было бы достаточно, хотя в действительности эта необходимая мера перекрывается с лихвой. С передачей сущности все обстоит иначе. Здесь производятся выплаты, зачастую предварительные. Боль – это наша валюта, наша пошлина.
Техническая выгода, приносимая таким смещением, как уже говорилось, огромна. Не только отдельные люди, но и их объединения, включая семью, отдают свой потенциал, чтобы он накапливался и концентрировался в технической, экономической или военной силе. Вернее, отдается не только потенциал, но и оформившееся так-бытие, оригинальность. Процедура стирания углов и граней дополняется повторяющимся отсеиванием индивидов и групп. Единообразие нарастает. Уже не ограничиваясь правовым равенством людей, оно вторгается в их внутреннее так-бытие. Демократии видоизменяются. Нарастают управляемость и магнетизируемость однородного контингента, который уже не состоит ни из индивидов, ни из масс в том смысле, в каком это слово употреблялось в XIX веке, чьи понятия смутно виднеются, как декорации в глубине сцены.
Все это не может быть воспринято как преимущество, однако может и должно восприниматься как доказательство того, что передача сущности происходит. Этот процесс протекает, разумеется, не без принуждения, но и не по приказанию тирана, который ничего не дает взамен или дает только смерть. Уже сегодня нашему миру известны времена и места, где авторитетная фигура апеллирует не к чистой воле, а к образному восприятию, и даже критики подобного языка подвластны его влиянию. Все, что получает такое крещение, покупается жертвами, орошается кровью, которая сейчас хочет возвыситься.
Этот блеск способен уравновесить и отказ от свободы, и даже смерти людей. Так оплачивается инвентарь, который нас окружает. «Жертвы неизбежны», – сказал Лилиенталь[77], наш первый авиатор. Действительно, полеты человека дорогостоящи еще и в этом смысле. То, что такие смерти (а они нередко бывают страшными) не кажутся бессмысленными, подтверждается характером высказываемой критики: она учитывает только технические аспекты, но не моральные и не религиозные. Это несчастные случаи. Упоминая о них, мы касаемся одного из слепых мест восприятия боли. Оно свидетельствует о силе стремления.
Утрата свободы, индивидуальности и даже кровавая пошлина соответствуют, так сказать, кредитной квитанции – этого нельзя отрицать. Тем не менее ощущение убыли остается, причем не только у элит и не только на сознательном уровне, но и на уровне смутного неудовольствия. Даже повышенный комфорт его не заглушает. Напротив. Там, где жизнь комфортнее, совершается больше самоубийств.
Неудовлетворенность результатом сопоставления потерь и приобретений заставляет более внимательно проанализировать процесс обмена. Очевидно, в нем скрыто что-то не уравновешиваемое ни новыми знаниями, ни благосостоянием, ни ростом технического и политического потенциала. Верный признак этого «чего-то» – отсутствие более высоких результатов. Ему сопутствует потеря счастья, все более и более подробные картины которой встречаются нам в искусстве, начиная с эпохи романтизма. Зачастую это бывает связано с техническим прогрессом, однако связь скорее случайная, чем причинно-следственная. И с техникой, и без нее человек может быть счастливым или несчастным. То же можно сказать и о рациональном мышлении, которому многие ставят в вину свою неудовлетворенность жизнью. Разум, если он гармонично организован на всех уровнях, – наш помощник, а не враг, как утверждал Людвиг Клагес.
77