В самом слове «катастрофа»[79] зафиксирован тот факт, что человек гораздо острее воспринимает ту сторону жизненного переворота, которая ассоциируется у него с концом, со смертью, чем то, что ее уравновешивает, а именно вступление в мир чего-то нового.
Но и здесь работает закон сохранения энергии. Судя по всему, появление и распространение новых типов неизменно сопряжено с более или менее очевидными катастрофами, которые открывают для них дверь. Слои земли свидетельствуют об этом с отчетливостью картинок из детской книжки. При нынешнем развитии методов датирования то же самое должно быть очевидно и из научных сведений. Генеалогические древа, выстраиваемые сегодняшними зоологией и антропологией, отличаются от прежних. Ветви уже не расходятся ровными линиями, а то утолщаются, то утончаются, то отмирают. Эти схемы похожи на самшитовые деревья, гротескно подстригаемые садовниками. Они указывают на разрезы.
Такое расширение и такое сжатие, часто взрывообразные, трудно представить себе вне генеалогического обрамления. Struggle for life[80] играет здесь второстепенную роль, это всего лишь симптом. На первом месте позиционное преимущество. Если в результате повышения средней температуры на несколько градусов в Норвегии и на острове Огненная Земля вырастут пальмы, а на полюсах зацветет миндаль, обнаружатся не только ботанические, но и зоологические, а также этнические изменения, которые не просто суммируются: они создадут новую гармонию, новый стиль мира. Белые и черные историки оценят этот процесс по-разному.
Можно предположить, что у самой жизни еще есть ответ для крайних случаев, есть резервы. Мы находим ее в пустынях, в кипящих источниках, по краям ледников. Уничтожение органических форм жизни не может быть концом всего. Вселенная продолжит жить.
Связь жизни с геологической колыбелью, чувство Земли (Sinnder Erde) – как и большинство самых ценных подарков, это родство остается почти незаметным для нас, ощущаясь только в корнях. Оно – наша бессознательная родина, находящая воплощение в поэзии, а среди наук признаваемая лишь теми, которые появились недавно, такими как геополитика и геопсихология. Впрочем, вероятно, подобные влияния бывают тем сильнее, чем меньше обсуждаются.
На известковых почвах развивается иная жизнь, нежели на первичных породах. Там другие леса, другая вода, другие ветры. Общеизвестно, что вино и культ взаимосвязаны, но есть и другие связи, о которых так часто не вспоминают. И не нужно. Чувство Земли как здоровье: находится в лучшем состоянии, когда о нем не говорят.
Так было до недавнего времени. Теперь же появилось своего рода сознание, особое беспокойство, связанное с геологическими явлениями. Даже в этом отношении человек теряет ощущение защищенности. Кажется, будто он перестал доверять своей старой матери.
Объясняя такую перемену развитием измерительной техники, мы перевернули бы ситуацию с ног на голову. Появление усовершенствованных измерительных приборов является не причиной, а следствием возникшего беспокойства, попыткой придать ему упорядоченную форму. Оно уже давно наблюдается у натур тонко организованных, мантически одаренных, чутких к духу Земли. Можно сказать, что Ницше вел сейсмографическое существование в отношении почв, которых избегал или, наоборот, искал. Также нельзя не упомянуть Гёте: из воспоминаний Эккермана нам известно, что 13 ноября 1823 года он провидел землетрясение в Мессине. В 1902 году, когда вулкан Монтань-Пеле в считаные секунды убил горящим газом двадцать тысяч человек, Леон Блуа усмотрел в этом указующий перст, первое зримое звено цепи трагических событий. Его манера формулирования подобных наблюдений в высшей степени парадоксальна и desobligeante[81], что озадачивает и отталкивает читателя. Такое чтение требует особой благорасположенности.
Геологическое беспокойство само по себе значит больше, чем те объективные явления, с которыми оно связано. Оно им предшествует. Здесь мы видим ту же ситуацию, что и с археологическими находками, которые неслучайны: прежде чем осуществиться, они переживаются на другом уровне. И при раскопках, и в отношении геологического беспокойства аппаратура выполняет лишь функцию щупальцев. Гёте отмечал, что «микроскопы и телескопы, по сути, смущают чистый человеческий разум»[82]. Между тем, именно чистота разума играет решающую роль.
Геологическое беспокойство (geologische Beunruhigung) не должно непременно вести к каким-то неприятным фактам, хотя такая тенденция существует. Возьмем пример из сферы измеримого, например, лед. Есть две теории. По одной из них, массы воды, сохраняющейся на планете в твердом агрегатном состоянии, почти константны, по другой – они меняются. Изменения могут протекать, опять же, в двух направлениях: грубо говоря, оледенение либо нарастает, либо убывает. Если верить ученым, которые занимаются измерением глетчеров, вечной мерзлоты и глубин морей (а сомневаться в полученных ими данных нет никаких оснований), то наблюдаются признаки таяния.
Можно ли в этой связи ожидать улучшения климата и роста плодородия, например, за счет увеличения площади пахотных земель? Подобные предположения, безусловно, допустимы и даже доказуемы. Уже возобновилось заселение Гренландии, где в Средневековье существовало множество процветающих церковных округов, которые опустели вследствие перемены климата.
Распространение растительной жизни радует, тем более что, проявляясь наиболее очевидно на границах полярных зон, оно охватывает и многие другие территории. Однако можно предположить, что рост в этой сфере будет сопровождаться убылью в какой-то другой – более отдаленной и не столь доступной для учета. Расширение сельского хозяйства и горной промышленности может быть уравновешено сокращением уловов рыбы. Треска, занимающая важное место в нашем питании, чувствительна к малейшим колебаниям температур.
Если таяние ледников продолжится, нас ожидают наводнения, или же нам придется строить невероятно мощные дамбы. Площади приобретенной и потерянной земли, вероятно, сравняются. Да и вообще мы мыслили бы слишком узко, если бы воспринимали лед наших глетчеров и полярных шапок как мертвую массу. Это сокровище, свидетельство бережливости космоса.
Мы находимся в гипотетической плоскости. Приведенный пример был всего лишь вкладом в критику геологической тревожности. Сделаем еще один шаг и представим себе, что ученые зафиксировали противоположную тенденцию – к оледенению.
На первый взгляд, перспектива нового ледникового периода безрадостна. Но, может быть, и в ней были бы заключены непредвиденные благоприятные возможности? В самом деле, антропологи считают, что если бы не великая зима, мы не стали бы тем, кто мы есть, поскольку именно ледниковый период сыграл решающую роль в процессе, называемом гоминизацией. Если оценивать эту эпоху прогрессивно, динамически, то оказывается, что ее наступление было для нас удачей.
Тогда, естественно, возникает вопрос, что же такое удача? Сдвиг богатства флоры в сторону экватора может быть истолкован как проявление великой перемены, которую мы позволим себе назвать смещением счастья (Gluckverschiebung). Зародившийся много веков назад, этот процесс конверсии продолжается по сей день. Скорее всего, это можно прочесть и по черепам, но мы ищем чего-то другого в той мозаике, которую собираем из осколков, и наш взгляд нам послушен.
Холод был одним из величайших учителей человечества и до сих остается таковым в зимние месяцы. Он определил наш экономический, технический и моральный стиль, закалил нашу волю, научил нас думать. Судя по всему, время появления льда и время появления мышления в нашем сегодняшнем понимании принадлежат к одному планетарному стилю. Возможно, эпоха его господства – всего лишь минута вселенского года. Там, где сегодня белеют вершины гор, недавно зеленели субтропические леса. Не исключено, что еще чуть раньше на том же месте цвела виктория регия[83], которая впоследствии исчезла и снова исчезнет в платоновском пространстве, если мир станет для нее слишком холодным.
82
83
Виктория амазонская, или виктория регия – водное тропическое растение семейства кувшинковых. Диаметр листа может превышать 2 м.