Так или иначе, в поисках счастья мы, как правило, устремляемся на юг, и это не случайно. Нас гонит туда древнее воспоминание, а оказавшись там, на теплом море, мы испытываем счастье узнавания. Это ванны третичного периода. С другой стороны, даже Муссолини знал, почему его неистовый ум ликует при виде снежной бури. Человек носит в себе весь мир – с историей и доисторией, с лабиринтом и сфинксом, который задает ему вопросы.
К чему все эти рассуждения? Они призваны показать, что над смертью существует иная великая сила – гармония. Ни от той, ни от другой нам не уйти. Поле действия любого разрушения, любой дисгармонии ограничено неизмеримой и неисчерпаемой гармонией, нерушимым бытием. Это относится, в частности, к человеку и его истории: когда он из нее вырвется, перед ним откроется пространство такой гармонии, какой он не ожидал и на какую, вероятно, даже не надеялся. Там его планы скорректируются. Они будут «приведены в порядок»[84] – этот термин богат смыслами.
Человеческий замысел подчиняется замыслу более масштабному, который его ограничивает. Оригинальность, авторитетность и долговечность наших схем зависят от степени их соответствия плану творения. Здесь обнаруживаются пределы «разума и науки».
Человеческий план действует внутри плана творения, находя в этом действии границы и одновременно достигая тех вершин мысли, где знание уступает почитанию. Ткань культур светится, города мерцают. Они повторяют узор мирового ковра.
Направленность человеческого замысла внутрь вселенского, по сути, является направленностью вовне. Это действие и противодействие, в которых разыгрывается мощный спектакль свободы, гениально понятой Гегелем. Она основывается на способности искусного шахматиста пожертвовать самой сильной фигурой.
Когда план государства выходит за пределы плана творения, перескакивая через границы исторического поля и усвоенные там правила (именно это мы и переживаем сейчас), он попадает в лимб гармонии, где подвергается корректировке, а также платит входную пошлину.
Если человеческий замысел ограничен, то вселенский – безграничен: он существовал и существует всегда и везде, а значит, тоже, в свою очередь, работает внутри наших схем и нашей науки, то есть представляет собой ту часть любого плана, которая неподвластна планированию. Мы делаем и обнаруживаем то, смысл чего от нас сокрыт. В старину это называлось проще: «Человек предполагает, а бог располагает». Не нужно углубляться в теологию, чтобы установить: в каждом плане кроется регулирующее начало – часть того вселенского разума, который порой предпочитает самые неожиданные, даже абсурдные исходы, каких не способна породить ни одна фантазия. К примеру, жабры животного, покидающего воду, он не превращает в легкие, как сделал бы рациональный ум, а приспосабливает для совершенно другого употребления.
Та же сила проявляет себя и в тех явлениях, которые мы понимаем как крушение или же как метаморфозу плана. Они наблюдались всегда, но особенно характерны для нашей эпохи. Необходимо различать цель и замысел. Цель может находиться на каком угодно расстоянии и даже совсем в стороне от того, что замыслил планирующий дух.
Мы тоже вышли из стихии, приобретя одни органы взамен других. Одеяние мира меняется. Отсюда восходящая к Антею боязнь того, что старая гармония разрушится, а новая не создастся. Опасности растут. Но возрастает и защищенность. Она может основываться лишь на том потенциале, который невидимо присутствует в человеческом плане как часть плана вселенского.
Антейское беспокойство (antaiische Unruhe), геологическое недоверие, определенно не испытывает недостатка в подкрепляющих его измеримых данных. Так же как и субъективное недовольство, объективные симптомы давно проявились и внезапно сжались. Судя по всему, развитие процесса достигло критического этапа.
Это было бы отчетливо видно, если бы существовали космические станции и методики ускорения времени, позволяющие проследить сто лет как один день. Тогда ученые, вероятно, установили бы, что земной шар изменил окраску. Исчезли охотничьи и пастбищные угодья, располагавшиеся на месте Сахары, потом засуха стала угрожать и Северной Африке, в начале исторического времени утопавшей в зелени фруктовых садов. Высокие леса средиземноморского побережья сменились зарослями небольших деревьев и кустарников. Мощный Герцинскиий лес[85], куда проникали Друз и Тиберий, растаял, превратившись в несколько рощиц. Территории, занимаемые дикой природой, неуклонно сокращаются, но местами и временами она вновь переходит в наступление, что описывают, нередко с ликованием, пророки и поэты. Человек питается ею, так же как все измеренное живет за счет немереного, причем мы раскапываем лишь ее верхний слой.
Того, что подвергается измерению (это слово тоже многозначно[86]), становится все больше. Значит, измерительные навыки, геометрические способности человека должны расти. Порожденные ими конструкции возникают в серебряном веке как отдельные точки, затем охватывают обитаемую сушу, а теперь занимают всю планету, включая моря, пустыни и ледники.
Если мы хотим узнать, каковы общие признаки этих конструкций, нам прежде всего придется вспомнить о такой геометрической фигуре, как угол. Он имеет прямое отношение к измерительному искусству. Способность разделить круг произвольно, а не строго предписанным образом, как делают цветы и пчелы, представляет собой решительный шаг к обособленности человека, первое свидетельство его свободы. Там, где у гробниц и жилищ появляются углы, возникает нечто новое для мира. Вскоре начинается проведение соединительных путей, водных и сухопутных.
Второй основополагающий элемент – выстраивание рядов, будь то простое умножение количества построек или же сегментирование внутри постройки. В любом случае в таких домах живут существа, которым изначально не было дано понятие о мере и числе, – им пришлось его завоевывать. Поэтому до сих пор, если человек хочет спрятать следы своей деятельности, он в первую очередь скрывает углы и рядоположность элементов. В этом суть маскировки.
Среди всех углов прямой занимает особое положение, что видно уже из его названия[87]. В природе он едва ли встречается, зато в человеческих поселениях преобладает. С геометрической точки зрения наши жилые и рабочие помещения с их стенами и окнами, наша мебель, наши картины и книги – сплошное нагромождение прямых углов. То же можно сказать о планах городов и зафиксированном в кадастре делении сельскохозяйственных территорий. При полете на средней высоте видно, что земля расчерчена на квадраты.
Старый город, при строительстве которого еще учитывались другие меры, напоминал гнездо. Такие гнезда обречены на исчезновение – под натиском ли рационального строительства или же откровенного насилия. Фаустовский план смел со своего пути хижину Филемона и Бавкиды вместе с липами, которые росли перед ней.
Этот процесс многократно описан. На него жаловались, его признавали неизбежным. Сегодня мы знаем, как знал уже Гёте, что человечество не последовало совету Филемона «звонить в колокола, молиться, преклонив колени, и уповать на древнего Бога»[88].
То недовольство, которое Фауст испытывает при виде хижины, имеет кроме рациональной еще и специфическую причину. Старый жизненный уклад раздражает его. Мефистофель, взявшись ему помочь, уничтожает скромное жилище. На месте лип Фауст планирует построить башню, «чтобы смотреть в бесконечное»[89].
Различным культурным стилям свойственно более или менее выраженное стремление к нарушению прямоугольности и рядоположности, а значит, и симметрии. Эта тенденция достигает кульминации в период господства стиля модерн, когда в архитектурные формы вплетаются органические.
84
Немецкий глагол
85
Древний густой лес, тянувшийся от северо-востока Франции до Карпат и включавший большую часть Южной Германии. Сохранились его реликтовые участки: Шварцвальд, Тюрингский лес, Богемский лес и др.
86
87
Прямой угол в немецком языке обозначается прилагательным