У нас нет специального органа чувств для восприятия, тем более для передачи электричества. Природа вообще проявила сдержанность при наделении своих творений подобными свойствами, хотя в микро- и макрокосмическом хозяйстве электричество играет главную роль. В качестве поразительного эксперимента, который не получил продолжения и, вероятно, хранится в резерве, можно рассматривать электрическое вооружение некоторых рыб. Можно представить себе целые миры, состоящие из таких существ и одухотворяющие их.
Мы тоже испытываем на себе определяющее воздействие электрических сил, но не осознаем этого. Тем сильнее удивляет краткость промежутка времени, в течение которого они были изучены и стали употребляться для нашей пользы. Очевидно, будучи от природы ограниченным в способности к чувственному восприятию, человек, чтобы составить представление о высвобожденной им энергии нового типа, был вынужден сравнивать ее с привычными ему средствами. Так появились названия многих электрических процессов водного мира. Это выглядит как строительство моста и напоминает этимологические рудименты, оставленные в именах числительных освоением числовых рядов. То была мощная атака человека на беспредметный мир.
Сегодня работа c физическими процессами предполагает, особенно там, где она находится на периферии, тонкую связь с электрическими явлениями. В своей биографии Макс фон Лауэ[95] упоминает чуткость к оптическим микроструктурам, отмечая, что ее невозможно приобрести. Следовательно, там, где техническая работа ведется как фундаментальное исследование, происходит строгий отбор. Фигура рабочего покоряет новый мир прежде всего проникновением в невидимое и неизмеримое. Сперва забрасывается паутина, а потом вместе с ней на поверхность вытягиваются нити, канаты и, наконец, цепи. Всякому путешествию и всякому опыту предшествует духовное освоение новой территории. Образы прокладывают направляющие.
Вернемся к громоотводу. Как мы знаем, он не только притягивает молнию, но и распространяет энергию Земли. Города ощетинились, точно звери, и распространяют вокруг себя поля, которых не видит человеческий глаз. Одновременно в них просыпается новая духовность.
Здесь, опять же, не следует сводить все к чисто каузальным связям. Они присутствуют и могут выявляться, однако представляют собой лишь симптомы той универсальной перемены, которую мы определили, как образование нового слоя Земли.
Общеизвестно, что Франклин, изобретатель громоотвода, также играет одну из главных ролей в истории демократии. Людовик XVI питал по отношению к нему инстинктивную ненависть и не без причины. Через этого человека из Бостона о себе заявило новое время, неблагоприятное для отцов – будь то отцы народов или Отец Небесный. Современники чувствовали это. Не случайно слова Тюрго «Eripuit coelo fulmen sceptrumque tyrannis»[96] вырезанные на бюсте Франклина, стали классикой, хотя он не был Прометеем, а Людовик – тираном. Принято считать, будто предвестники значительного значительны сами по себе, причем их значительность очевидна. Это предубеждение. В противном случае ни управление, ни расшифровка не были бы искусством, а такие эпохи, как наша, были бы чужды трагизма. В действительности же новое расчищает себе дорогу чудовищным и необъяснимым насилием, не спрашивая, кому оно будет выгодно и по кому ударит. Оно ищет слабые места и зачастую, по-видимому, прибегает к самому дешевому решению.
В этом есть нечто непостижимое и ошеломляющее, некое повреждение, которое даже великий историк не сможет ретроспективно обосновать, не говоря уж о том, чтобы устранить. Говорить о нем способна только драма, только трагедия: «Безумство, ты превозмогло, а я погибнуть осужден»[97].
Если же смотреть с палеонтологической точки зрения, то поражает бедность возникающих типов. Когда в мире, где хозяйничают высокоразвитые существа, появляются первые млекопитающие, они действуют в нем, как тени, как досадные промахи природы. Та же трагедия повторяется, когда на остров с богатой флорой и фауной попадают грызуны, и он на глазах превращается в пустыню. Картина, конечно же, меняется, если признано, что так заявляет о себе новая формация. Первые импульсы исходят из нераздельного.
Громоотвод сам по себе производит впечатление одного из тех простейших изобретений, которые принято называть «Колумбовым яйцом»[98]. «Чуть-чуть ударил, сразу встало», – говорит Кальдерон[99] о таких, казалось бы, очевидных решениях, заставляющих удивляться тому, что они не были найдены давным-давно. Еще этруски изучали удары молнии и ее направления.
Ситуация будет выглядеть иначе, если мы посмотрим на громоотвод как на первое проявление антейского беспокойства. Тогда нельзя будет не признать, что он появился своевременно и стал первым камешком мозаики, которая затем распространилась на всю Землю. Стали возникать новые, все более сложные и разнообразные конструкции, и наконец планета покрылась густой сетью проводов, вырос лес приемников и передатчиков, города ощетинились антеннами-шпилями и антеннами-башнями.
В то же время через практическое применение раскрылся духовный характер новой силы. Если паровая машина и последовавший за ней мотор взяли на себя мускульную составляющую труда людей и животных, то сейчас с каждым десятилетием все настойчивее заявляет о себе родство между электрическими приборами и сложнейшим органическим оборудованием – нервами и органами чувств.
Принципиальное различие между двумя типами технических приспособлений заметно по их функциям, а также по форме и устройству. Первые со все возрастающей мощностью и быстротой одерживают победу над весом и расстоянием, то есть делают то, что изначально делали руки и простейшие инструменты. Вторые нацелены на прием и передачу сигналов, а внешним своим видом повторяют очертания глаз, ушей, гортани. Они посылают сигналы, слова, образы, цвета на астрономические расстояния, приводят тончайшие структуры материи в состояние активности и восприимчивости. Моторная техника берет за образец и преумножает силу мышц, электротехника – работу органов чувств, при этом наблюдается такой общий рост, как будто нервы соединились с мускулами. Электрическое оборудование играет все более важную роль в разработке и производстве сложных механических устройств. Это ведет к совершенствованию и одухотворению обеих сфер технического мира: великанской и лилипутской, видимой и невидимой.
Как уже говорилось, эта метаморфоза, в результате которой техника снабжается направляющими и аурами, имеет социально-политическую аналогию – усиленную проводимость демократии. Здесь за видимым, опять же, скрывается невидимое. Этот процесс следует осмысливать комплексно. Работник ручного труда сначала обретает самостоятельность как сословие, то есть в социальном, политическом и экономическом отношениях, а затем получает новое качество, которое удостоверяет его статус не только с точки зрения будущего, иначе говоря, с точки зрения космической задачи, но и с точки зрения прошлых веков и их потрясений. Подобным же образом формирование мнения перемещается в атомы. Мысль становится слишком грубой, чтобы контролировать этот процесс, вне зависимости от программ. Под видимой демократией действует, как и в других сферах, тайная невидимая принуждающая сила. Здесь рабочий уже не носитель интеллекта, не планирующая величина, а слоеобразующий биологический вид.
Поэтому за его внешними формами и под ними есть лишь мнение, мировая воля. Только ее существованием можно объяснить то, что иначе не объяснимо, а именно поражение, которое интеллект терпит не в столкновении с препятствиями, но в рамках собственных намерений. Программы меняются, иной раз на противоположные. Их отцы вряд ли обрадовались бы этому, если бы вернулись.
95
98
По легенде, однажды на торжественном обеде один из гостей сказал Христофору Колумбу, что открыть новую землю может каждый. В ответ на это мореплаватель предложил присутствующим поставить яйцо на стол вертикально. Никто не справился с задачей. Тогда Колумб придал яйцу устойчивость, разбив его с одного конца, и резюмировал: «Каждый мог это сделать, но сделал я».
99