— Тогда, если вы понимаете всю меру ответственности, которую на себя берете, пойдемте и распишитесь в истории болезни, что категорически возражаете против операции. (Может, это на них подействует. Часто, когда мы начинаем просить расписку, и больные и родственники на это не решаются и начинают думать серьезно. Велик еще страх перед бумажкой. Но в конце концов о чем они думают? Какая-то нелепость! Вторая половина двадцатого века, а я на расписку рассчитываю.)
В дискуссию вступает дочь:
— А зачем давать расписку? Если вы будете ее оперировать и она умрет под ножом или от ножа (грамотно говорит), вам же все равно придется отвечать.
??!
(Ну и ну! Ничего себе гуси! Как же ее теперь оперировать?)
— Видите ли, я действительно отвечаю за ее жизнь. И если я настаиваю на операции, так это потому, что я отвечаю. Но отвечать надо за дело. А вы обрекаете на бездействие! Надо сделать все! И за действия свои отвечать. А просто ждать?! Чет или нечет? Выживет или не выживет? В конце концов, в первую очередь должна решать больная сама. Пойдемте к ней. Если она откажется, тогда другое дело. А вы распишитесь в отказе. Я сейчас сниму операционный халат и выйду к вам.
Снял халат.
Вымыл руки.
Вытер.
Дал две минуты им. Пусть придут в себя и подумают.
— Света, а где же ее родственники?
— А они ушли.
(Вот тебе и Света! Все равно, что упустить больного.)
— Пойдём в палату. Может, они там?
И в палате нет.
— Где же ваши родственники?
— А они сейчас попрощались и ушли.
— Как же нам с вами быть?
— Я не буду оперироваться. Не разрешили они. Да и я сама думаю: лежу я здесь, не лечите вы меня. Вы вот полечите как следует. А под нож я всегда успею.
— Останься, Света, здесь. Поговори с больной. Я пойду других оперировать.
А утром родственники увезли ее. Может, не доверяли нам, увезли в другую больницу?
1963 г.
МЕА CULPA[2]
Заместителю министра здравоохранения СССР по лечебной части...
По высшему разряду жалоба... Что же случилось? Я недавно эту больную видел. Не могу сказать, что операция была эффективна. Ноги болят. С этими косточками иногда бывает так. Но что же случилось? Вдруг жалоба взорвалась. Операции могут быть неудачны. Операции же! На живом человеке. Если б человек был машина. Заменить бы винтики иль шестеренки. А может, даже сделать капитальный ремонт. Что же случилось?
В сентябре 1962 года я обратилась к районному врачу по поводу изменений суставов стопы на почве поперечного плоскостопия и подагры.
Ей около шестидесяти лет. Большие пальцы на ногах загибались и даже заходили на вторые пальцы. С боков торчали косточки. Конечно, это больно. Если человеку за пятьдесят. И если думает об операции... Значит, больно. От хорошей жизни операции не хотят. Ни больные, ни врачи. Молодые часто делают для красоты. Как у нас говорится — «косметические показания к операции». Для красивых туфель. Пожилые? Вряд ли.
В поликлинике врач предложил мне прибегнуть к операции. По ее совету я обратилась к врачу-хирургу... (Идет мое гордое имя.)
— Доктор, вас вызывает какая-то женщина в посетительскую.
— Кто меня спрашивал?
— Я к вам с запиской от доктора Хлебиной.
«...Если можно, положите эту женщину и, если найдете нужным и возможным, сделайте ей операцию. Заранее благ...»
С этим доктором я работал в самом начале своей хирургической деятельности. Их поликлиника относилась к нашей больнице, и после моих операций больные попадали к ней под наблюдение.
— Я поехала в ту больницу, где вы работали раньше. С трудом нашла. Доктор Хлебина весьма... Я разговаривала с одной больной после вашей операции. Она тоже...
— Надо узнать, можно ли положить из другого района. Оставьте ваше направление. Я узнаю. И позвоню вашему доктору.
— Скажите, а есть смысл делать эту операцию? Не вырастут косточки снова?
— Вырасти новые не могут. Убирается вся головка кости. Она не может вырасти, как хвост у ящерицы.
— И можно будет покупать любую обувь?
— Во всяком случае, для этого делают операцию. Ну а гарантию ведь даже часовщики лишь на год дают.
Почему-то платье, костюм заказывают. Шьют по мерке. А обувь в основном покупают готовую. Разумнее делать наоборот. Неподходящая обувь — это ужасно. Ноги болят. От этого болит все. И поясница. И голова. И как портится характер! А платье? Максимум — некрасиво. Однако, поди же, делают наоборот. Шеф разрешил ее положить.
...который меня и оперировал 5. X. 62 г.
Я помню эту операцию.