— Благородный комтур Герман, — заговорил Греже. — Ганс Звибак убил рыцаря Дранка не как рыцарь на поединке, а как разбойник в поле!
— Как это?! — поразился комтур Герман. — Объясните мне.
— Когда рыцарь Дранк, посадив лошадь брата Ганса на задние ноги, не воспользовался удобным случаем, чтобы снять ему голову, а вонзил свой меч в землю, поединок должен был быть остановлен звуком трубы и либо прекращен, либо начат заново! — объяснил рыцарь Греже и впился взглядом в крестоносцев, свидетелей поединка.
— Тогда почему этого не сделали свидетели? Я стар, плохо вижу.
— Сигнал трубой вы, благородный комтур, подавали со стены, а мы только исполняли вашу волю, — ответил один свидетель и потупил глаза.
— Господи, тут есть и моя вина! — застонал старый комтур и прикрыл глаза рукой.
— Да, благородный комтур, мы ждали вашего сигнала, — подтвердил и второй свидетель.
— Кроме того, благородный комтур, когда рыцарь Дранк вонзил меч в землю, брат Ганс должен был сам объявить о своем поражении; он не сделал этого и навлек на всех братьев позор, а на себя со стороны рыцарей — месть, — закончил рыцарь Греже и добавил: — Моя перчатка, благородный комтур, поднята, и мы ждем вашего согласия и благословения!
Комтур Герман опустил голову, сделал скорбное лицо и, благословив рыцарей поднятой рукой, вернулся в замок.
Вслед за ним вернулись и рыцарь Греже — надеть бранные доспехи, и Ганс Звибак — отдохнуть.
Принесли в замок и тело рыцаря Дранка.
Сначала комтур Герман был очень расстроен, недоволен и боялся ответственности за новый поединок; но позже, когда он, вернувшись в замок, все это хорошо обдумал и всесторонне взвесил, ему показалось, что второй поединок не только может поправить все, но и в конце концов завершиться ad majorem dei gloriam * и во славу всего ордена. И на самом деле: если оба участника злосчастного похода и захватчики личного замка боярина Книстаутаса будут мертвы, то и ордену не придется краснеть и объясняться ни перед чужеземцами, ни перед князем Витаутасом. Кроме того, можно будет всем, кому надо, объяснить, что такую большую жертву они принесли по решению ордена как наказание. Комтур Герман не видел в этом ничего плохого и не чувствовал никаких угрызений совести, ибо свято верил, что нет ни малейшего греха в использовании любого дела, любого происшествия, коварства и обмана, даже смертоубийства там, где это затрагивает славу и процветание ордена… Правда, брат Ганс Звибак, как немец, все-таки был ближе ордену, чем рыцарь Греже, но рыцарь Греже был нужнее ордену из-за его поместий, состояния и влияния на других порабощенных бояр прусского происхождения. И если б в поединке погиб рыцарь Греже, а не брат Ганс, то положению и благополучию ордена, возможно, был бы нанесен вред… Но тут уж комтур Герман мог быть спокоен, так как он хорошо знал, какая сильная рука и какой острый меч у рыцаря Греже…
Поединок состоялся под вечер, в том же самом месте. Бились секирами, ибо такое оружие избрал Ганс Звибак. Следить за поединком снова высыпали на стены замка весь гарнизон и все слуги Книстаутаса; только боярыню с Лаймой не пригласили. Когда Лаймуте узнала, что рыцарь Греже будет биться с Гансом Звибаком, она опять изменилась, словно от дуновения злого ветра; снова побледнела, волновалась и все посылала служанок на стену замка посмотреть, как проходит поединок. Все с нетерпением ждали, чем завершится бой; крестоносцы и люди боярина Книстаутаса были встревожены. Тревожилась и боярыня. Рыцарь Греже, хотя и крещеный, и слуга ордена, но все-таки более близкий человек, чем комтур Герман или другие крестоносцы. Он не только оставил о себе хорошую память в свой первый приезд, но и теперь вел себя порядочно. Может быть, лишь он один, конечно, за исключением слуг, вместе с боярыней и ее дочерью искренне сокрушался по поводу смерти боярина и от всей души хотел помочь им. Теперь, если с ним случится беда, боярыня с дочерью и всеми своими людьми снова окажется в плену у крестоносцев. Поэтому, когда заговорили на стене боевые трубы, и мать и дочь спрятали лица в ладонях и стали шептать молитвы, прося бога войны Коваса ниспослать победу рыцарю Греже.
После третьих труб долго ничего не было слышно. Тщетно боярыня успокаивала Лайму, тщетно посылала своих слуг разузнать все у крестоносцев, — никто ничего не говорил. Наконец трубы известили, что поединок закончился. Одни спустившиеся со стен крестоносцы побежали в поле взглянуть на труп, а другие опустились на колени во дворе замка и стали молиться.