Потом перед глазами Вука Исаковича замелькали другие, уже живые образы, из тех времен, когда Дунайский полк воевал против турок и стоял гарнизоном в Белградской крепости{15}. Самый младший в полку, он пользовался тогда нескрываемой любовью двора и часто нес службу при особе принца. Служба эта была нелегкой. Чаще всего он занимался личными делами принца, ходил в меняльные лавки греков и евреев, которые все вместе не могли дать ему столько, сколько тому было нужно, прислуживал в спальных покоях, стоял за игорными столами, где надо было уметь играть в мартингал[3]. Да, служба эта была не из легких, хотя и заключалась главным образом в том, чтобы помалкивать, стоять смирно и держать свечу.
Исаковича, грузного и неряшливого, каким он был сейчас, воспоминания эти не обескуражили и не пробудили в нем гордыни. Принц представлялся ему теперь уродливым чудовищем с отвратительной привычкой держать собеседника за пуговицу и, разговаривая, дышать ему в лицо.
Воспоминания, приведшие в смятение Вука Исаковича, грязного, с пыльной шевелюрой, с обвислыми щеками и мятыми чикчирами, касались принцессы-матери, вдовы покойного Карла Александра, в то время молодой женщины, ходившей на атласных, высотой в целую пядь каблучках, с открытой розовой грудью — точь-в-точь как у Победы на портрете принца.
VI
Прошлое — страшная, черная пропасть: что уйдет в ее тьму, того больше не существует и никогда не существовало
Исакович не был любовником жены Александра Вюртембергского. В Белградской крепости у нее вообще не было любовников.
Встречая у двери своего мужа статного молодого человека, она вскоре заметила его полный восхищения, страсти и страха взгляд. Он смотрел на нее так, словно она сошла с небес. Это показалось ей забавным, и принцесса стала на него исподтишка поглядывать, как поглядывает кошка на клубок ниток, который ей бросят. А мужу сказала, что офицер этот кажется ей сущим ребенком, хотя в военной форме, вытянувшись в струнку и замерев, он и походит на саженное бревно.
Потом она все чаще начала проходить мимо него и, оглядывая свои юбки, всегда находила никому не видимую пушинку или соринку, чтобы бережно ее снять в его присутствии. Или останавливалась у окна и, словно ангел, глядела в вечернее небо над земляными валами и разлившимися водами. И краешком глаза следила за ним, бросая время от времени сопровождавшим ее дамам ничего не значащие слова.
Она казалась ему возвышенной и чистой. Хотя у нее был уже взрослый сын, ей хотелось, чтобы юный дикарь из этого странного племени думал о ней как о невинной и недосягаемой девушке. И это ей удалось. Как только Вук Исакович являлся утром на службу, она словно бы случайно, с оголенной грудью, без парика, встряхивая своими черными, как у дьяволицы, локонами, проходила мимо, стрельнув в него через лорнет одним глазом, так что он цепенел, бледнел и, не мигая, таращил на нее глаза.
Когда его приглашали на ужин к принцу, она вела себя так, словно его вовсе и не было за столом, а он терзался, не зная, куда деть свои дрожащие руки.
Так что-то тайное плелось и тянулось между ними всю весну в первый год ее пребывания в Белграде. Женщины, особенно одна француженка из темишварской артистической труппы, уже посвятили Вука Исаковича в секреты всего того, что любят дамы, и он хорошо знал, как следовало поступить, но боялся. Ему казалось, что принцесса не похожа на других, что она возвышенная, дивная, неземная. Никто из его друзей-офицеров не смел и думать о ней, хотя многие пользовались при дворе славой завидных любовников. Вук Исакович видел ее высокие атласные каблучки, вышитые золотыми цветами чулки, ее плечи и даже полные колени цвета персика, когда помогал ей садиться в седло, но уверял себя, что все у нее не такое, как у других женщин, и что она умерла бы, если бы знала, о чем он думает. Впрочем, и остальные сербы, имевшие честь когда-либо ужинать в ее присутствии, думали так же.
Играя почти каждый вечер за карточным столом принцессы, он был счастлив, когда мог незаметно коснуться ее брошенной перчатки или провести рукой по ее накидке. И хотя Вук Исакович, как и его друзья, выучился танцевать и танцевал отлично, она никогда его не выбирала, и в большинстве случаев ему приходилось раскланиваться под жалобные звуки скрипок перед какой-нибудь обожавшей его старухой. После таких вечеров он с приятелями обычно пьянствовал до зари, завывая под гусли и захлебываясь словами от избытка сил.