Костюрин отвлеченно думал о прошлом этих частей. Он не видел их в этом прошлом.
У Исаковичей это прошлое было в сердце, в глазах, в душах.
И хотя эта орда сербов при отступлении Пикколомини с Балкан была всего лишь ордой голодранцев на лошадях с одними турецкими копьями в руках, она все-таки оставалась страшной конницей, которая налетала, как буря, и производила опустошения в турецких провинциях под Белградом и Темишваром.
И следовала, как стая волков, за турками, когда те отступали от Буды.
На пути сербов, долгом пятидесятилетнем пути, белели человеческие кости.
Их красные гуни мелькали на полях сражений по всей Европе, и их хорошо запомнили. Запомнили в Европе и мужественные лица этих красавцев кавалеристов, которые невесть откуда появлялись и вскоре невесть куда пропадали со своим непонятным языком и печальными песнями, пропадали бесследно.
Исаковичи с детства помнили эти войска.
Когда Австрия спе́шила их армию, она оставила им красные гуни, и теперь уже пехота в своих красных гунях — «ротмантел»[33] — шла через всю Европу, оставляя мертвых на всех полях сражений.
Красный сербский гунь помнили какое-то время многие армии.
Позже, кстати сказать, в пехоте многих стран были введены красные шинели.
Пехотинцы, идущие в бой большей частью в постолах с двумя пистолетами и ятаганом за поясом, вечно расхристанные, запомнились своей статностью, грудью, покрытой буйной растительностью, шрамами от ран и необычными шапками с воткнутыми в них огурцами, морковками, репами, сливами, желтыми листьями или подсолнухом.
Запомнились они и по резне во франко-прусской кампании.
По музыкантам, которые шли во главе войска: барабанщикам, гудочникам, свирельщикам, дудочникам и волынщикам.
Однако после франко-прусских войн они изменились и, словно вернулись древние времена их могущества, появились в серебре, дорогом сукне и бархате. Офицеры щеголяли окованными серебром саблями, серебряными пуговицами, а порой и золотыми браслетами, расшитыми серебром и жемчугом зубунами[34].
Были они высокие, стройные, и их серебряные султаны напоминали павлиньи перья.
Женщины стольной Вены стали их сравнивать с венграми.
А поскольку многие из них были из Хорватии, служили в хорватских войсках и походили на хорватов, их звали раицами и кроатами. Теперь, когда Австрия надела на них одинаковую с австрийцами форму, они потонули в море солдат, которых можно было распознать только по номерам, лицам и языку.
И все-таки их еще узнавали по тому, как они ударяли по земле тяжелыми башмаками.
Каждый австрийский офицер знал, когда проходил Првобанский или Другобанский полк, кто марширует и чей шаг звенит на мостовых Вены.
У них отобрали знамена, которые якобы были церковными хоругвями, отняли копья, потому что в Европе они устарели, лишили команд на их языке, потому что немецкий язык стал языком всех австрийских армий. И никому не приходило в голову, что их нежелание служить в пехоте, их стремление уехать в Россию — явный признак того, что великой некогда армии больше не существует. Они, правда, еще раз появились в австрийской армии, словно воскресли, во время наполеоновских войн. И тогда о них говорили как о чуде. Однако это уже не был народ, взявший в руки оружие. А полки наемников и прислужников. Они и тогда прославились своими штыковыми атаками, но они уже не знали, что такое родина.
Среди них были бароны, графы, кавалеры ордена Марии Терезии, австрийские генералы и фельдмаршалы, но их песня замерла. Полки теперь пели не о битвах, а о юбках. Генерал Давидов, один из элегантнейших кавалеристов австрийской армии, приезжал провести лето в своем селе в Банате вместо того, чтобы принимать ванны на императорском курорте Ишле. Но прощаясь с матерью, посылал ей, точно самой Марии Терезии или какой-нибудь принцессе, Кистихайнд![35]
А мать смотрела на него, как на помешанного, полными слез глазами.
Генерал по фамилии Пувала[36] начал глотать буквы своей фамилии и писать: Пуало. Стыдливо.
Единственное достоинство, ими еще сохраняемое, которым они не решались пренебречь из-за стыда перед земляками, было название своего села, родного места, происхождения. Получив австрийское дворянство или баронство, они брали в качестве приставки название родного села и были их благородие «фон Брлог».
Буда, Гран, Темишвар, Липа, Сента — города, битвы под которыми венчали победу всего народа. А спустя сто лет битвы под Кустоцей и Сольферино{39} уже не были битвами народа, там сражались австрийские части, в которые входили сербские солдаты.