По своему характеру Павел был строг к мужчинам и с сердечной нежностью относился к женщинам. Он многое прощал людям и был с ними терпелив, за исключением тех случаев, когда его охватывал приступ ярости. Тогда он никому не давал пощады. Павел решил покориться и пить, но, улыбаясь, одновременно прикидывал, как бы в случае чего половчее схватить Вишневского за горло.
А тот добродушно на него поглядывал и наполнял бокалы. Потом спросил, какое вино ему больше понравилось и какое он считает самым благородным.
Исакович сказал, что не видит особой разницы.
Вишневский огорченно посмотрел на Павла и сказал:
— Не обижайтесь, капитан, но все, что вы сказали о вине, не говоря уже о женщинах, этих чудесных созданиях, этих полевых цветах, неверно. Надо быть последней свиньей, чтобы не видеть в них разницы. То, что вы, капитан, пили из первого и второго бокала — обычный токайский ordinarius[18]. Его подают у меня за ужином по будням. То, что налито в четвертый бокал, — благороднейший самородный токай. Его подают только в день святого Александра Невского. А то, что я налил в третий бокал и дал вам попробовать под конец, это толчванское вино, которое мы покупаем только для государыни. И как русский офицер, бывший серб, я пью за здоровье государыни императрицы Елисаветы. Здешние монахи, — продолжал он, — научили меня разбираться в винах. Так и с женщинами! Нельзя останавливаться на первой, надо перебрать нескольких, чтобы найти настоящую, которая сверкает словно звезда в небе. И я ищу.
Тогда Исакович, впервые посмеявшись над пьяными речами Вишневского, спросил:
— И как? Нашли?
Вишневский сел, отодвинул бокалы и тихо и глухо ответил:
— Нашел, но она мне не досталась: в тот день, когда я пришел ее сватать, ее уже просватал другой.
Чтобы как-нибудь выбраться из гостей, Исакович, рассыпаясь в извинениях, стал уверять Вишневского, что он несомненно найдет себе заместителя в Токае.
Вишневский поклонился и любезно сказал:
— Не беспокойтесь, капитан. Хоть вы и лишаете меня последней надежды. Санкт-Петербургская Коллегия не переводит меня по службе, несмотря на то, что я уже не раз об этом просил. Требуют сначала подыскать себе замену. Но как только я кого-нибудь предлагаю, они его отклоняют. Говорят, будто он не может быть persona grata[19]. Но вот если бы вы, капитан, согласились, я уверен, что все было бы в порядке. Судя по письмам Волкова, вы вполне подходите для того, чтобы возглавить миссию в Токае. А ведь место главы миссии в Токае весьма важное. Человек, отличившийся на этом посту, сделает блестящую военную карьеру. И будет представлен самой императрице.
Павел снова сказал, что он не подходит для этой роли.
Вишневский искренне удивился.
— Вдовец, — воскликнул он, — в Токае все бы имел! Жил бы здесь несколько лет как король!
Павел, понурившись, заметил на это, что жизнь давно уж ему немила. После всего того, что он и его братья пережили, уйдя из Сербии, у них осталось одно желание: если начнется война, прославить свое имя саблей в русской армии. В России они хотят умереть, а не начинать жизнь сначала. Пусть это сделают их дети и их народ. А им уже поздно. Им бы только устроить свои семьи там, где поселились их соплеменники, в провинции под названием Новая Сербия. Они слышали, что земля им уже отведена на реке Донец. Они же зовут ее Дунаец! Ничего другого им не надо.
Вишневский рассмеялся Павлу прямо в лицо и сказал, что не стоит загадывать, пройдет время и капитан будет думать иначе, когда увидит сербов-офицеров на русской службе: расфранченных, богатых, расхаживающих по Петербургу, словно князья, в расшитой серебром униформе.
Вишневский вдруг показался Исаковичу каким-то упырем, с которым он повстречался на своей могиле. Таким, значит, будет и он?
Значит, скоро и он забудет свою милую Сербию, никогда больше не увидит свой Цер, свою Црна-Бару, и будет расхаживать, как сказал Вишневский, по Петербургу разодетый, разукрашенный, богатый, в мундире сербского гусарского полка.
У Кейзерлинга и Волкова в Вене Исакович видел роскошь, видел, как безбожно сорят они деньгами, не чета Энгельсгофену. В русском посольстве и Кейзерлинг, и Чернёв, и Волков сверкали бриллиантами, как и их путешествующие по Европе гости. Павел хорошо помнил, как один из тех молодых господ, гостивший в Вене у Чернёва, некий Левашов, которого Исакович, обратясь к нему, назвал русским братом, сказал, что его брат промотал имение, отбил у него любовницу, подделал отцовское завещание и потому он, Левашов, на дух не переносит тех, кто называет его братом. А что касается славянского царства, о котором капитан распространялся, пусть знает: он, Левашов, путешествовал на аглицкий манер по всему свету, но о Сербии ничего не слыхал и в глаза не видел эту турецкую провинцию, да и видеть не желает.
19
Лицо, кандидатура которого на пост дипломатического представителя в каком-либо государстве одобрена правительством этого государства