— Ну как тебе вид? Чем не Гималаи?
Башня серой громадиной круто уходила в небо. С такого расстояния и под таким ракурсом она действительно казалась горой.
У Громова обмерло сердце и чуть закружилась голова, когда он попробовал провести взглядом до самого кончика башни.
— Правильно сделал, что остался. Я, честно говоря, не знаю, какими мотивами ты руководствовался, но, обещаю, скучно не будет.
— Уже сутки веселюсь, — по привычке огрызнулся Громов.
И тут до него вдруг окончательно дошло, что значит остаться самим собой и отрубить прошлое. Полная свобода. Ощущение невесомости и прилив сил, словно взмыл в небо на крыльях.
— Ты на башне бывал? — спросил Борис Михайлович.
— Был один раз. Ещё школьником.
— Это не считается. Пойдём, Гром, посмотрим на помойку с высоты трёхсот метров. — Он указал пальцем на стеклянный цилиндр технического центра. — Идеальное место. Никто не додумается нас там искать.
Он первым пошёл по дорожке к пандусу фундамента башни.
С каждым шагом Громову казалось, что башня все больше и больше заваливается на него. Исполинская скала из бетона застила собой небо. От серой громадины, нависшей прямо над головой, на душе сделалось страшно, тревожно и почему-то радостно, словно перед грозой.
Он встряхнул головой, отгоняя наваждение. Заставил себя смотреть в спину идущему впереди Борису Михайловичу.
— Ты «Заратустру»[73] читал?
— Давным-давно, — ответил Громов. — Но ницшеанцем не стал, как видите.
Борис Михайлович сбавил шаг, и теперь они шли плечом к плечу.
— Главное, что читал. Такие книги бесследно не проходят. Знаешь, почему я тебя спросил?
— У вас приём такой. Сбивать абсурдным вопросом. Я тупить начинаю, а вы меня грузите по полной программе.
Борис Михайлович захохотал.
— Рад, что ты начал соображать. А то я уже испугался, что ты в «обезьянку» превратился. — Он указал на башню. — Помнишь, у Ницше, Заратустра взял последнего человека и поднял его на гору, чтобы показать все царства мира. Гениальный образ! В Евангелие дьявол соблазняет Христа таким же способом. Но это же глупость несусветная и полная апологетика. Ежу ясно, что Сын Бога никогда не соблазниться. А смертное ничтожество… О, Гром, это эксперимент ещё тот!
— Кто из нас считает себя Заратустрой, я уже догадался, — мрачно усмехнулся Громов.
— А я этого и не скрываю! Это тебе стыдно признаться, что ты был и ещё в душе остаёшься последним человеком. Ну кто такой мент? Самый последний человек и есть. Ничего обидного между прочим. За ним уже не жизнь, а клоака. Спорить будешь?
Громов вспомнил, с кем имел дело все годы службы. И промолчал.
— То-то! Ментовская работа сродни «искусству» золотаря: черпай дерьмо человеческое и отвози подальше. И нечего морщиться, когда от мундира воняет. Тем более, что мундир тебя только и отличает от тех, кто в клоаке по нужде, сдуру или от рождения роется. А теперь представь, что будет, если с «последнего человека» снять мундир и вознести над всеми? Лопнет он, как лягушка, раздувшись от собственного дерьма? Скулить начнёт от страха? Умом тронется? И впервые в своей никчёмной жизни небожителем себя почувствует? Только молчи, Гром! Ни у тебя, ни у меня сейчас нет ответа.
Они вошли под арочные своды опор башни.
Трое техников, куривших возле стеклянных дверей, увидев их, побросали окурки и подняли с земли ящики с инструментами. Гуськом вошли в холл.
— Ну, Гром, ты со мной или сам по себе?
— Сам по себе. Только идти больше некуда.
— Хороший ответ.
Борис Михайлович взялся за ручку двери. Покосился на Громова.
— Учти, Гром, сверху можно только вниз.
— Или — на небеса.
— Ещё один хороший ответ.
Хартман распахнул дверь, посторонился, пропуская Громова вперёд.
Первое, что увидел Громов, переступив через порог, были люди, лежащие на полу лицами вниз. Руки связаны за спиной. Двое в милицейской форме и женщина в синей спецовке.
Над ними стоял человек в чёрном камуфляже с автоматом в руках. Он повернул голову. И Громов обмер. У человека было лицо пришельца: угловатые, сплющенные, как у ящерицы черты, вытянутые непроницаемо черные глаза и косо срезанный безгубый рот.
Второе существо в камуфляже замерло у распахнутых дверей лифта. Третий «пришелец» выпрастывал себя из робы техника. Под ней у него был чёрный камуфляж.
Громов услышал за спиной щелчок откинутой крышки мобильного. В гулкой тишине холла он полоснул по нервам не хуже выстрела.
— Дар-аль-харб! — ровным голосом произнёс Борис Михайлович.
73
— имеется в виду «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше. Поэтическое произведение, в котором философские воззрения Ф. Ницше вложены в уста Заратустры, оказало значительное влияние умонастроение и мировоззрение западноевропейской интеллигенции в период Первой мировой войны. В Третьем рейхе нацистские идеологи широко использовали труды Ницше для пропаганды своих идей, в частности — неоязычества как антитезы христианству. При этом особо не акцентировалось то, что объектом исследования и творчества Ницше был индивидуум, а не раса или народ. В своих проповедях исключительности и эгоцентризма Ницше обращался к личности, а не к массам. Впрочем, желание нацистов включить труды и имя известного философа в свой арсенал средств воздействия на коллективное сознание, закрыв глаза на противоречия, легко объяснимо. Широкое заимствование и вольная интерпретация характерна для все без исключения «органов массовой пропаганды и агитации» всех времён и народов.