Хорошие отношения сложились у меня на факультете со многими уважаемыми коллегами с других кафедр: с одним из старейших наших профессоров, бывшим ректором, потом проректором МГУ, Ильей Саввичем Галкиным; с уже упомянутым профессором Петром Андреевичем Зайончковским; с Анатолием Михайловичем Сахаровым, преподавателем, позднее заведующим кафедрой истории СССР эпохи феодализма, умным и принципиальным человеком, талантливым ученым; с Михаилом Тимофеевичем Белявским, профессором той же кафедры, специалистом по Ломоносову и истории возникновения Московского университета, а также со многими другими. Все они были, как, впрочем и я, людьми своего времени, часто вынужденными идти на компромиссы со своей совестью, но, на уровне возможного тогда, оставались хорошими людьми.
Итак, я вступила в большую науку и, казалось, передо мною открылись все двери. В новых условиях кое-что можно было сделать, особенно в истории средних веков. Первые два года после защиты я занималась подготовкой к печати своей диссертации, которую предполагалось опубликовать в виде большой книги «Возникновение английского парламента». Диссертацию предстояло сильно сократить, а следовательно, в некоторых частях переписать. Я сдала ее в издательство в конце 1957 года. Чтобы ускорить публикацию работы, мне пришлось пойти к ректору МГУ, милому Ивану Георгиевичу Петровскому, известному ученому-математику. Он был дружен с Сергеем Даниловичем (они жили в одном доме), и мне приходилось бывать у него и раньше вместе с С.Д.Сказкиным по делам кафедры. Ректор обещал помочь с моей книгой, и после этого она быстро двинулась. Объем ее был 36 печатных листов, и вышла она в 1960 году[32].
Между тем в декабре 1956 года моей маме исполнилось семьдесят пять лет. А с начала 1957 года она стала худеть, жаловаться на боль в животе, где-то с левой стороны. Начались врачи, обследования. Все это требовало моего участия. Ни рентген желудка, ни анализ крови, ни другие исследования ничего плохого не показывали, но мама таяла день ото дня и уже мучилась от боли.
Наконец, мне рекомендовали частного врача-онколога, которая после осмотра больной, сказала, что прощупала у нее большую опухоль в районе поджелудочной железы, что помочь этому нельзя: оперировать ее невозможно, да, наверное, уже и бесполезно. После этого мама прожила еще несколько месяцев. Мы вывезли ее летом на дачу в надежде, что на воздухе ей будет легче, но оставаться без постоянной врачебной помощи оказалось невозможным. Пришлось быстро вернуться в Москву. Я переселила маму в нашу маленькую комнату и стала ухаживать за ней, Эльбрус жил в большой комнате вместе с Лешей и нашей домработницей Надеждой Семеновной. В последних числах августа 1957 года у мамы случился глубокий инсульт. Она четыре дня пролежала без сознания и умерла, так и не придя в себя, в ночь на 1 сентября.
В эту ночь мы сидели с Эльбрусом в большой комнате. С нами были Зяма и Василий Степанович — верные наши друзья. Каждые пять минут я заходила к маме. Она лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Часа в три ночи, когда я в очередной раз подошла к ней, она уже не дышала. Я, давно окаменевшая от горя, вернулась в большую комнату. Все кончилось. Оставалась странная пустота и усталость. Эльбрус уложил меня спать. Гости улеглись на раскладушках. Мне не спалось, сон не шел. В эту ночь впервые серьезно дало о себе знать сердце — мне стало нечем дышать, видимо был спазм. Я встала, села на подоконник открытого окна и стала глотать прохладный вечерний воздух. Эльбрус дал мне ландышевые капли, и постепенно меня отпустило.
Через два дня маму схоронили, вернее, кремировали и замуровали в нишу колумбария. Целый год я находилась в состоянии отрешенности. Несмотря на внимание и заботу Эльбруса с Лешей, я тосковала и чувствовала себя одинокой, покинутой, а вместе с тем впервые по-настоящему взрослой. Отныне не стало в моей жизни теплого уголка, где можно было укрыться от бурь и тревог жизни — моей дорогой, бесконечно любимой мамы, которую мне никто не мог заменить.