Конечно, я не могла обойтись без развернутой характеристики марксистского понимания истории и решений, которые Маркс и Энгельс давали основным проблемам медиевистики. Я посвятила этому целый большой раздел, который затем переработала в брошюру «Основные проблемы истории средних веков в трудах Маркса и Энгельса»[35], неоднократно переизданную впоследствии. Однако, наряду с противопоставлением марксистского понимания истории и проблем средневековья пониманию их представителями разных направлений так называемой буржуазной историографии, я постаралась подчеркнуть и те общие тенденции, которые с необходимостью привели к возникновению марксистского, с одной стороны, позитивистского — с другой, подходов к истории. Это отражало стремление всех историков того времени к превращению истории в науку, сближение ее с естественными науками. Я внимательно проследила ту значительную роль, которую марксистское понимание истории сыграло в конце XIX — начале XX веков в общем развитии наиболее передовых течений европейской историографии. И здесь я не кривила душой, так как была убеждена, да и сегодня продолжаю быть уверенной в том, что это влияние, прямое или косвенное, в самом деле имело место и нередко в весьма положительном смысле.
Трактуя вопросы развития медиевистики начала XX века, в частности ее «критического направления», я не могла уйти от стереотипа безнадежного «общего кризиса» исторической науки, начавшегося в это время, но постаралась показать, что и тогда у европейских историков было немало достижений и что даже методологические искания неокантианцев и других создателей релятивистских теорий исторического познания при всей их разрушительности для исторической науки имели и известное положительное значение в углублении и усложнении представлений о теоретико-познавательных возможностях истории.
В книге были прочерчены основные закономерности историографического процесса, его диалектический характер — постоянная смена этапов резкого отвержения постулатов прошлого этапами возврата к прежней традиции, частые шараханья в противоположные друг другу крайности и затем постепенное возвращение к некой средней линии. Постаралась я показать и противоречия, время от времени возникавшие между ранее созданными обобщающими концепциями и новыми эмпирическими данными, разрешающиеся нередко взрывом старых и появлением новых синтетических установок; связанная с этим постоянная борьба между историками-эмпириками и историками-синтетиками.
В целом, книга, которую я закончила в 1972 году, получилась сложная по структуре, богатая конкретным и теоретическим материалом, хотя и не свободная от некоторых стереотипов того времени, но далекая от вульгаризации.
В 1965 году я начала готовить спецкурс по истории крестьянской идеологии в Англии, намереваясь поставить в нем совершенно новую и в тогдашней советской и в западной историографии проблему, разработать ее как в плане конкретно-историческом, так и общетеоретическом. На эту тему меня натолкнули, с одной стороны, мои исследования о парламенте, в ходе которых я познакомилась с рядом источников, отражавших специфические взгляды и представления крестьянства об обществе, в котором оно существовало, и о своем месте в нем. С другой стороны, мой интерес к этой теме был связан с наметившимся в то время в зарубежной историографии (особенно у историков школы «Анналов» во Франции) интересом к роли субъективного фактора в истории, в частности представлений и общественного сознания людей разной социальной ориентации в ходе эволюции общества. Мне захотелось посмотреть на крестьянство, составлявшее абсолютное большинство населения средневековой Европы, не только как на страдающий объект, но и как на мыслящий и действующий субъект истории. Я предполагала привлечь для этого исследования широкий круг разнообразных источников: начиная от протоколов вотчинных феодальных и королевских судов до разного рода государственных документов, локальных хроник, а также литературных и фольклорных памятников XII–XV веков.
Я начала читать этот курс в университете, где он вызвал большой интерес студентов, стала давать дипломные работы соответствующей тематики. В 1966 году я опубликовала две статьи по этому вопросу[36]. Прежде чем напечатали первую из них, редколлегия журнала «Вопросы истории», где предполагалась моя публикация, провела ее обсуждение с привлечением ряда ученых-экспертов. Сомнение вызвал главным образом вопрос о том, можно ли говорить о крестьянской «идеологии». Здесь тоже господствовал определенный стереотип, согласно которому у крестьянства, как класса темного и забитого, не способного на самостоятельные действия, не могло быть своей идеологии, но только «социальная психология». Право на идеологию сохранялось лишь за дворянством, духовенством, буржуазией и, конечно, пролетариатом. Я же осмелилась поставить вопрос о крестьянской идеологии. На обсуждении мнения разделились. Но поскольку меня поддержали такие авторитеты, как академик С.Д.Сказкин, Л.В.Черепнин и Б.Ф.Поршнев, статью все же напечатали. Вторую статью об источниках и историографии по избранной теме напечатал в том же году сборник «Средние века»[37]. Таким образом, я как бы «застолбила» новую тему и решила после завершения своей историографической книги и накопления материалов по спецкурсу написать еще одну книгу. К сожалению, выполнение этого плана растянулось почти на двадцать лет по не зависящим от меня обстоятельствам.
35
Гутнова Е. В. Основные проблемы истории средних веков в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса. М., 1964.
36
См.: Гутнова Е. В. Некоторые вопросы идеологии крестьянства эпохи средневековья // Вопросы истории. — 1966. — № 4. — С. 52–71.
37
Гутнова Е. В. Основные источники и историография по истории крестьянской идеологии в Англии. // Средние века. — 1966. — Вып. 29. — С. 70–89.