как саламандры, в огне.
Мертвые, покорившие воды, плывут, мерцая огнями,
по океанам.
Мертвые, создавшие стальные машины, мчатся вдаль!
Мертвые повелители электричества — это само электричество.
Но мертвые тех, кто ничем не владел, ничего не имел,
Бродят, как бездомные псы, по закоулкам небес,
Роются в мусоре жизни и злобно рычат.
Те, кто покорил силы мира, умирая, становятся частью тех
сил, и смерть для них — дом.
Но вы! какого из всех драконов космоса покорили вы?
Есть драконы солнца и льда, драконы луны и земли, драконы
соленых вод и драконы грома;
Есть усеянный блестками дракон неисчислимых звезд.
И далеко, в самом центре, с одним немигающим глазом, —
дракон Утренней Звезды.
Покори меня! зовет Утренняя Звезда. Пройди мимо драконов
и приди ко мне.
Ибо я сладостна, единственна и несравненна, я исток новой
жизни.
И вот, вы и пальцем не пошевелите, я нашлю драконов на вас.
Захрустят ваши кости.
Но даже они выплюнут вас, и в смерти
Вы будете как хромые бездомные псы.
И вот, по закоулкам небес бродят мертвые, как дворняги!
И вот, я спускаю драконов на них! Великого белого северного
дракона,
Дракона напрасно умерших, что крутится и хлещет хвостом.
Он дохнет на вас смертельным холодом, и вы станете
кашлять кровью.
И велю дракону подземного огня,
Кто причащает порохом,
Перестать греть землю у вас под ногами, и ваши ноги
почувствуют холод смерти.
Велю дракону вод обрушиться на вас
И заразить ржой ваши реки, ваши дожди.
И дождусь последнего дня, когда дракон грома проснется,
стряхнет в ярости паутину сетей,
Которыми вы опутали его, и метнет в вас электрические иглы,
Затрещат ваши кости и свернется кровь, как молоко,
от электрического яда.
Подождите! Только подождите! Мало-помалу все это
падет на вас.
Рамон надел черный костюм, черную шляпу и, свернув странички гимна трубочкой, сам повез его в город к печатнику. Символ Кецалькоатля он распорядился отпечатать в две краски: черную и красную, а для символа дракона, помещенного в конце, взять зеленую и черную. Потом листы сброшюровали.
Шестеро солдат, присланных Сиприано, развезли пачки на поезде: одну в столицу, по одной в Пуэбло и Чихуахуа, в Синалоа и Сонору и последнюю — в Гуанахуато, для шахт Пачучи и центрального региона. Каждый солдат взял только по сотне листовок. Но в каждом городе был доверенный Чтец Гимнов; или два, три, четыре, а то даже шесть Чтецов. А еще Чтецы, которые разъезжали по окрестным деревням.
Потому что у людей была странная, внутренняя тяга к тому, что находится за пределами земной жизни. Их не влекли события, новости и газеты, и даже знания, которые они получали, где-то учась. Скука — обратная сторона человеческой любознательности. Они как бы говорили: мы сыты всем, что относится к человеку, всеми человеческими штучками. И хотя они не слишком активно интересовались Гимнами, но все же испытывали в них потребность, как испытывают потребность в алкоголе, чтобы избавиться от усталости и ennui[125] фальшивого человеческого существования.
Повсюду, в городках и деревнях, мерцали по ночам огоньки ламп, вокруг которых стояли и сидели на земле люди, слушая неторопливый голос Чтеца.
Реже где-нибудь в глухомани, на plaza крохотного городка раздавались зловещие удары тамтама, летящие из бездны веков. У барабана стояли двое, на плече белое серапе с голубой каймой. Потом звучали Песни Кецалькоатля, и, может, цепочка людей шла по кругу в танце, отбивая ногами древний ритм исконной Америки.
Ибо в основе древних танцев ацтеков и сапотеков, всех бесправных индейских племен, лежит птичий шаг краснокожих индейцев с севера. Он в крови у людей; они не могут забыть его окончательно. Они вспоминают его с чувством страха, радости и раскрепощенности.
Самостоятельно они не осмеливаются ни воскрешать древние движения, ни отдаваться древнему экстазу. Магическая сила прошлого слишком ужасна. Но в Песнях и Гимнах Кецалькоатля звучал новый голос, повелительный, властный. И хотя они не спешили верить, будучи самым медлительным и недоверчивым народом, их захватила новая-древняя дрожь, а с нею знакомое чувство страха, радости и раскрепощенности.