— Почему я не живой Уицилопочтли? — спокойно спросил Сиприано, глядя на нее.
— А вы чувствуете себя им? — поразилась она.
— Да, — ответил он тем же низким загадочным голосом, что лодочник. — Это то, что я чувствую.
Черные глаза смотрели на нее с вызовом, внушающим ужас. И тихий, темный голос, казалось, окончательно лишил ее воли. Они сидели молча, и она чувствовала, что слабеет, теряет остатки сознания.
Вернулись солдаты и привели черного арабского коня для него, легкого, точеного, а для нее осла, на котором она могла ехать, сидя боком. Он подсадил ее, и она в полубессознательном состоянии села в седло. Солдат взял осла под уздцы, и они тронулись по тропинке мимо длинных старых рыбацких сетей, висевших гирляндами паутины на шестах.
Потом по солнцу и серо-черной пыли к серо-черным, низким домишкам Харамая, разрезанного широкой, пустынной дорогой.
Харамай был как раскаленный лавовый кратер. Вдоль разбитой, длинной, унылой улицы — черные приземистые домики-хибары под черепичными крышами. Ветхие. Палящее солнце. Кирпичный разбитый, щербатый от солнца тротуар. Собака, ведущая слепца по щербатому тротуару мимо низких черных стен. Несколько коз. И невыразимая безжизненность, безлюдье.
Они добрались до разбитой площади с осыпающейся от солнца церковью и косматыми пальмами. Пустота, солнце, ветхость, упадок. Случайный всадник на изящной арабской лошади рысцой проезжает по камням, за спиной винтовка, широкополая шляпа отбрасывает черную тень на лицо. Удивительно было видеть среди этих опаленных солнцем руин изящную лошадь и всадника, сидящего с таким достоинством в седле.
Они подъехали к большому зданию. Оттуда выбежали несколько солдат, выстроились у входа и застыли, как истуканы, с выпученными черными глазами, отдавая честь Сиприано.
Сиприано мгновенно спрыгнул с коня. Распространяя вокруг себя волны грозной силы, он прошел к мэру; толстяк в грязной белой одежде был само подобострастие. Перед властной силой Сиприано склонялись все.
Он потребовал предоставить комнату, где могла бы отдохнуть его esposa[134]. Кэт была бледна и совсем пала духом. Только благодаря ему она еще как-то держалась.
Он согласился на большую комнату с каменным полом, где стояли просторная новая медная кровать под цветастым покрывалом и два стула. Странная, унылая, голая комната, казавшаяся чуть ли не холодной среди царившей жары.
— От солнца вы бледнеете. Ложитесь и отдохните. Я прикрою окна, — сказал он.
Он закрыл ставни, и в комнате осталась одна тьма.
Потом, в темноте, он неожиданно, мягко коснулся ее, погладил по бедру.
— Я сказал, что вы моя жена, — раздался его тихий, ласковый индейский голос. — Ведь это так, правда?
Она задрожала, руки и ноги, казалось, стали мягкими, как плавящийся металл. Сознание утекло, расплавленное, воля, само ее «я» покинули ее, оставив лежать озером неподвижного огня, не сознающего ничего, кроме вечносущности пламени, в котором она растворилась. Растворилась в негаснущем огне, который бессмертен. Только когда огонь покидает нас, мы умираем.
И Сиприано — повелитель огня. Живой Уицилопочтли, как он сам назвал себя. Живой повелитель огня. Бог в огне; саламандра.
Нельзя быть человеком и одновременно богом. Или то, или другое.
Когда, отдохнув, она вошла в соседнюю комнату, Сиприано сидел в одиночестве, ожидая ее. Он проворно встал и вперился в нее, словно стараясь заворожить черным огнем своих глаз. Взял ее за руку, чтобы снова к ней прикоснуться.
— Пойдемте поедим в местном ресторанчике? — предложил он.
В жутком сверкании его глаз она увидела радость, которая немного испугала ее. Его прикосновение к ее руке было необыкновенно мягким и вкрадчивым. Его слова ничего не сказали; и никогда бы ничего не сказали. Но она отвернула лицо, немного напутанная сверкающей, первобытной радостью, такой безликой и чуждой ей.
Набросив на плечи большой желтый шелковый платок в испанском стиле от солнца и взяв белый в зеленую полоску зонтик, она вышла с ним на улицу мимо кланяющегося мэра, лейтенанта и солдат, взявших под козырек. Она пожала руку мэру и лейтенанту. Это были люди из плоти и крови, они почувствовали ее исключительность и низко поклонились, не спуская с нее горящих глаз. И она поняла, что в древности значило быть богиней, встречаемой не приветственными словами, а настоящим огнем в глазах мужчин.
В широкополой мягкой велюровой шляпе цвета нефрита, укрыв грудь желтым шелковым платком, она шла по изгрызенной солнцем площади — этой созданной человеком пустыне, ступая мягко, мягко, рядом со своим Сиприано, по-кошачьи мягко, лицо скрыто полями зеленой шляпы и белым зонтиком, тело таинственно и иллюзорно. И солдаты, офицеры и клерки из мэрии, провожавшие ее черными глазами, видели не обычную живую женщину, но недостижимую, сладостную мечту мужчины.