Ах, эти черные расы! Кэт хватало проблеска загадочности в своих, в ирландцах. Черные расы — это пройденная ступень развития человечества. Они остались позади, в пропасти, из которой так и не смогли выбраться. И на высоты, достигнутые белым человеком, им никогда не подняться. Они могут только следовать за ним в качестве слуг.
Пока белый человек не останавливается в своем гордом шествии вперед, черные расы будут признавать его первенство и служить ему, волей-неволей. Но стоит белому человеку хоть однажды усомниться в своем лидерстве, и черные расы мгновенно накинутся на него, норовя утянуть обратно в прошлое. В пропасть.
Что и происходит. Ибо белый человек, как бы ни возносился, полон сомнений относительно своего превосходства.
Значит, на полной скорости вперед, к débácle[83].
Стоило Кэт яростно возненавидеть этих вшивых, примитивных людей, как они опять стали другими и теперь прислуживали ей спустя рукава, что не могло не задеть ее. Хуане стало решительно на все наплевать. Но как раз эту последнюю ниточку отношений, связывавшую ее с Кэт и высшим миром дневного света и свежего воздуха, она не хотела рвать. Нет. Нет, она не хотела окончательно бросить свою нинью. Нет, нет, единственное, чего она хочет, очень хочет, это служить своей нинье.
В то же время она таила в себе глубокую ненависть к богатым людям, белым людям, высшим людям. Может, белый человек в конце концов не оправдал своего лидерства. Кто знает! Но тут нужна смелая душа, способная вести за собой, и, может, на это оказался неспособен белый человек. Оттого черный и ополчается на него.
Хуана приходила к Кэт и рассказывала истории из прошлого. И мрачный насмешливый блеск появлялся в ее черных глазах, а морщинистое медное лицо становилось похоже на маску рептилии, когда она продолжала:
— Usted sabe, Niña, los gringos, los gringitos llevan todo — Знаешь, нинья, гринго и грингитос все отнимают…
Гринго — это американцы. Саму Кэт Хуана относила к грингитос: белым иностранцам. Так снова, с осторожным вызовом, стараясь уязвить Кэт.
— Возможно, — холодно отвечала Кэт. — Но скажи мне, что я отняла у Мексики?
— Нет, нинья, нет! — Тусклая бронза лица Хуаны скрывает легкую удовлетворенную улыбку. Ей удалось пронять другую женщину, задеть ее за живое. — Я не говорю о тебе, нинья! — Но слишком горячо она протестует.
Они почти жаждут прогнать ее: оскорбить, принизить, чтобы ей захотелось бежать из их страны. Не могут совладать с этим желанием. Как ирландцы, они готовы себе навредить, лишь бы другому досадить.
Отсталые расы!
И в то же время сколько подлинного пафоса. Четырнадцатилетним мальчишкой Эсекьель два месяца работал на одного человека, помогал строить дом, а в качестве платы ему обещали дать серапе. Через два месяца тот человек отделался от него, и он не получил обещанное серапе: ни тогда, ни потом. Горькое разочарование.
Но ведь Кэт тут ни при чем. А Хуана, похоже, чуть ли не обвиняет в этом ее.
Людей, которым не хватает энергичности, чтобы развиваться, неизбежно будут эксплуатировать. Вот они и подвергались жестокой эксплуатации — на протяжении столетий. И душа их ожесточилась, пропиталась злобой.
«Но, — сказала себе Кэт, — у меня нет желания их эксплуатировать. Ни малейшего. Наоборот, я готова дать им больше, чем получаю от них. Это нечестно — делать злобные оскорбительные намеки. Я никогда их не оскорбляю. Так стараюсь ничем не обидеть. А они в ответ намеренно норовят уколоть меня побольней и довольны, когда я страдаю».
Впрочем, родные ирландцы ничем не лучше, она знала это по собственному опыту, знала, как поступать в таких случаях. У нее хватало духу прогнать прочь Хуану и девчонок и не разговаривать с ними. Как только она их прогоняла, их озлобленность пропадала, и они вспоминали, что хотела от них Кэт. Если она была с ними приветливой, они об этом забывали. Забывали подмести в патио, забывали следить за собой. Лишь когда она отталкивала их от себя, память тут же возвращалась к ним.
Парнишка, Эсекьель, вел себя благородней, чем женщины. Никогда не нападал исподтишка.
Когда же в доме было чисто и спокойно и атмосфера как будто разряжалась, она воскресала душой и вновь начинала любить эту семью. Их беззаботное порхание туда и сюда, что твои птицы: деловитое «шлеп-шлеп-шлеп» тортилий, бодрый хруст помидоров и чили в metate[84] — Хуана готовит соус. Грохот ведра, падающего в колодец. Это Хесус пришел полить сад.