— Да.
— Рамон! — окликнула его донья Карлота. — Не дашь ли мне ключ от лодки? Мартин покатает нас.
Он достал ключ из-под кушака.
— Откуда у вас такой красивый кушак? — спросила Кэт.
Кушак был белый, с голубыми и коричнево-черными полосами и тяжелой красной бахромой.
— Этот? — сказал он. — Соткали тут, у нас.
— А сандалии тоже сами сделали?
— Да! Мануэль смастерил. Потом я вам покажу поближе.
— О, с удовольствием взгляну! До чего красивые, вы не находите, донья Карлота?
— Да! Да! Вы правы. Но не уверена, всегда ли красивые вещи уместны. Не уверена. Совсем не уверена, сеньора. Ay[90], не уверена! А вы, вы знаете, когда они уместны?
— Я? — переспросила Кэт. — А меня это не слишком заботит.
— Ах! Вас это не заботит! Вы считаете, умно со стороны Рамона носить крестьянскую одежду и huaraches? — На этот раз донья Карлота спросила хотя и медленно, но по-английски.
— Конечно! — воскликнула Кэт. — Он замечательно смотрится! У мужчин такая жуткая одежда, а в этой дон Рамон просто красавец! — И впрямь, в своей огромной шляпе он имел вид благородный и внушительный.
— О да! — воскликнула донья Карлота, посмотрев на нее проницательным, чуть испуганным взглядом и вертя в руках ключ от лодки. — Так мы идем на озеро?
Женщины ушли, а Рамон, посмеиваясь про себя, прошел ворота и через внешний двор направился к большому, похожему на амбар строению у деревьев. Войдя в амбар, тихо свистнул. В ответ раздался свист с чердака и поднялась дверца люка. Дон Рамон поднялся по лестнице наверх и оказался в помещении, напоминавшем ателье художника или мастерскую столяра. Его встретил толстый курчавый молодой человек в просторной блузе и с киянкой и стамесками в руке.
— Ну как, продвигается дело? — спросил Рамон.
— Да… все хорошо…
Скульптор работал над головой в дереве. Она была больше натуральной величины, с условными чертами лица.
Однако в этой условности угадывалось сходство с доном Рамоном.
— Попозируйте мне полчасика, — сказал скульптор.
Рамон молча сидел, пока скульптор, склонившись над бюстом, сосредоточенно и тоже молча работал. И все это время Рамон сидел прямо, почти неподвижно, полностью уйдя в себя, ни о чем не думая, но распространяя вокруг себя темную ауру силы.
— Достаточно, — наконец сказал он, спокойно поднимаясь.
— Пока вы не ушли, примите позу, — попросил скульптор.
Рамон медленно снял блузу и стоял с обнаженным торсом, туго подпоясанный кушаком с сине-черными полосами. Так стоял он несколько мгновений, собирая в кулак всю свою волю. Потом вдруг резко выбросил руку вверх в самозабвенном, гордом молитвенном жесте и застыл в этой позе, левая его рука висела свободно, касаясь пальцами бедра. На лице одновременно выражение неизменной, невероятной гордости и мольбы.
Скульптор смотрел на него с изумлением и восторгом, к которому примешивался страх. Человек, стоявший перед ним, мощный и напрягшийся, с черными глазами, в которых пылала безмерная гордость, и одновременно молящими, этот сверхъестественный человек внушал ужас и восторг.
Дон Рамон повернулся к скульптору.
— Теперь ты! — сказал он.
Скульптор испугался. Видимо, струсил. Но посмотрел в глаза Рамону. Мгновенно то же сосредоточенное спокойствие, похожее на транс, овладело им. И внезапно, в этом состоянии транса, он вскинул вверх руку в молитве, и его пухлое, бледное лицо прекрасно преобразилось, в нем появились умиротворенность, величие, покой, голубовато-серые глаза смотрели уверенно, гордо, устремляясь в нездешнее.
— Хорошо! — сказал Рамон, склоняя голову.
Скульптор будто очнулся; Рамон протянул ему руки, прощаясь. Скульптор взял их, поднял правую руку Рамона и прижал тыльной стороной к своему лбу.
— Adiós! — сказал Рамон, подбирая блузу.
— Adiós, Señor! — ответил скульптор.
И с гордым, сияющим радостью лицом вернулся к работе.
Рамон зашел в саманный домик, где во дворе, обнесенном плетнем из стеблей сахарного тростника и затененном огромным манговым деревом, Мануэль, его жена, дети и два помощника пряли пряжу и ткали. Под банановыми пальмами две маленькие девочки усердно чесали белую и коричневую шерсть; жена Мартина с девочкой постарше пряли тончайшую нить. На веревке сушилась окрашенная шерсть: красная, синяя и зеленая. Под навесом стояли за двумя ткацкими станками Мануэль с юношей.
— Как идут дела? — крикнул дон Рамон.
— Muy bien! Muy bien! — откликнулся Мануэль, взгляд и улыбка которого сияли светом этого удивительного преображения. — Очень хорошо, очень хорошо, сеньор!