Вот мы едем в край дальний, неведомый, – задумчиво продолжал отец Велимир, – и недовольны бродячей жизнью. Ждём, когда на место прибудем, определимся, хаты поставим, тынами огородим, очаги слепим. А ведь для Пращуров наших возы их домом были. Плетёные козыри на них ставили, войлоком обтягивали, внутрь сено укладывали, шкуры овечьи – и в путь, следом за своими стадами! Степи в те времена разными народами кишели, и пращуры ходили по самому их краю, ближе к лесу. А вечером отыскивали глубокий овраг, разводили костёр, ставили котлы и варили вечерю. Потом гасили огни, лучше быть в холоде и во тьме, чем у костра жаркого, который врагам и недобрым людям приметен. Кутались в войлок, обкладывались бараньими шкурами и ложились спать, кто – на телегах, а кто – прямо на земле. Скотину на ночь у воды пастись оставляли, а снаружи возами отгораживали, вот как мы сейчас делаем. Непременно несколько человек шли в дозор, слушали степь и шлях и, если примечали что подозрительное, тут же будили других. Оружие у всех и во сне рядом было. И кони их не ржали, и скотина не ревела, животные будто понимали, что тихо надо себя вести, иначе враг услышит, придёт.
Песню кто громко затянет – старшие цыкают, потому как песня та может Лихо накликать. Потом опять с полудня на полночь двигались, по мере того как усыхала трава, следили, чтоб скотине зеленотравье было сочное и вода студёная чистая.
Так всю весну и лето жаркое по степи наши Деды ездили. А к осени назад ворочались, в зимовья. Осенью, когда Тризуб [22]на небе выше поднимался, приезжали греки, меняли у Дедов скотину, тук, шкуры на горшки, ножи-ложки, вино, соль-перец да ещё серебром и золотом приплачивали. Греки завсегда хитрыми были как лисы, так и глядели, как бы с товаром обмануть-обсчитать, а юношей наших украсть и в рабство продать. Скажут, бывало: «Пусть ваши юноши скот пригонят, мы заплатим добре». Сами их накормят, а ещё больше напоят вином крепким, а то ещё и маку зелёного подсыплют. Утром просыпаются, бедолаги, уже на кораблях греческих плывут в железо закованные. И не увидят они больше ни отца с матерью, ни родины своей, ни сторонушки милой…
В старых книгах сказано, что были когда-то греки голубоглазыми да златовласыми эллинами, это теперь они ликом смуглы да кудрями чёрны. Смешались с другими народами, особенно с агарянами да жидовинами, и веру свою утратили. Совсем иными теперь греки стали, только коварство да хитрость их прежними остались. Да ещё стремление Русь к рукам прибрать…
Так ехали они, слушая отца Велимира. Яркие пятна степного разнотравья порой сменяли сплошные ковыли, серебристо-серыми реками струящиеся над землёй.
По весне, как только сойдёт снег, степь выглядит безжизненной, лишь сухая трава лежит кругом, будто расстелили старое сено. Но вскоре степь расцвечивается всевозможными красками. Одной из первых пробуждается сон-трава. Её крупные фиолетовые колокольчики, беловато-мохнатые снаружи, расправляют лепестки с жёлтой сердцевиной. Золотистыми звёздами вспыхивает горицвет, и затем вся степь начинает зеленеть по-настоящему. Зацветает синий касатик и белая ветреница, голубая незабудка и жёлтый крестовник, мятлик и лютики.
И потом степь всё время меняет свой облик, спеша дать отцвести и созреть всему, что на ней произрастает.
Сейчас за колёса телег цеплялись сине-фиолетовые «собачки» шалфея и высокие свечи румянки, усеянные тёмно-красными цветками. Стебель и листья её жёсткие, на ощупь шероховатые, зато толстый корень красавицы могут применять для подкраски щёк, наведения румянца. Голубовато-сиреневые колокольчики и лазорево-синие цветки живокости, казалось, приветливо кивали путникам. Разные виды клеверов распускали свои белые, розовые и красные шапочки, а из низин и оврагов топорщились заросли колючего тёрна и дикой вишни.
Пересвисты и щебетание птиц, мирное гудение насекомых, стрекот кузнечиков, сладкие запахи трав и разомлевшей на солнце земли, прикосновения тёплого ветра – всё это помогало поскорее залечить душевные раны детей.
Однако впереди их ждало ещё не одно потрясение.
В отряде давно закончились соль и мука. Приходилось сушить и толочь на муку корни пырея, перунова батога, кульбабы и других съедобных трав, а добытую дичину и рыбу натирать древесной золой. Но два дня тому назад беглецам удалось сговориться с жителями одной из деревень обменяться на шкуры, мёд и дичину. Соль была крайне необходима для заготовки впрок охотничьей добычи, а мука или крупа – для каждодневного пропитания.