Кингсли задумался.
— Что бы это ни значило, — наконец сказал он.
— Что вы хотите сказать: что бы это ни значило?
— Я уже не понимаю, что такое убийство, особенно во Франции.
— О, ради бога, пожалуйста, инспектор, замолчите. Вы полицейский. Вам чертовски хорошо известно, что такое убийство: это когда один человек незаконным образом убивает другого.
— По-моему, и Хейг — убийца, и Ллойд Джордж, и кайзер…
— Да, нам всем известно, что вы думаете по поводу войны, инспектор. Вы чертовски доходчиво это объяснили. Она вам не нравится. Вы думаете, что это — полное безумие. Что ж, у меня для вас новости. Никому из нас она не нравится, мы все считаем, что это безумие, особенно те, кто действительно в ней сражался. Но не все из нас чувствуют необходимость постоянно об этом болтать.
— Вы говорили о виконте Аберкромби.
— Ну, можете себе представить, как его смерть потрясла общественность. Он был одним из последних настоящих романтических героев, из тех, кто так и остался чертовым героем. Как Руперт Брук, а не Зигфрид Сассун.
— Руперта Брука укусило какое-то насекомое, и он умер от заражения крови.
— Он умер на боевом посту. Его поэзия вдохновляла людей, она не запугивала их ужасами, которые их окружали. Она поднимала их над кошмаром.
— Прекрасно, не так ли?
— Да. Прекрасно и горько.
— Поэзия Аберкромби была такой же.
— Аберкромби сочинял стихи, но поэтом не был. Он не был Бруком.
— Люди любили их, потому что они были простые, прочувствованные и благородные.
— Виконт умер, но я-то тут при чем? — спросил Кингсли.
— Ну, как я уже сказал, его убили. И убил его, кажется, недовольный солдат. Они оба по контузии покинули линию фронта и отправились в одно заведение для осмотра перед началом лечения. Солдат застрелил Аберкромби, при нем нашли и пистолет Аберкромби. Он под арестом, ожидает трибунала, и я надеюсь, что его повесят или четвертуют. Подумать только, что такой отважный малый, как Аберкромби, вдохновлявший все наше поколение, пал от рук подлого, мелкого убийцы. Вы помните, что он писал в стихотворении «Запомните меня таким»?
— Признаться, нет.
— Рад отметить, что плохо знаком с творчеством Аберкромби.
— А то идиотское письмо, которое отметил Элиот, вы запомнили дословно. Господи, да мы все понимаем, что война — это грязь, черви, страх — липкий, кошмарный страх. Если в этой войне и есть что прекрасное, так это сила духа обычного человека, его благородство и способность жертвовать собой. Именно об этом писал Аберкромби, а какой-то подлый тип его за это пристрелил.
— Я снова спрашиваю: я тут при чем?
— Вы полицейский. Мы хотим, чтобы вы расследовали это дело.
— Мы — это СРС?
— Господи, да нет же. Важные персоны, «шишки», крупные фигуры. Откуда мне знать. Не удивлюсь, если сам Ллойд Джордж.
— Значит, это не расследование СРС?
— А с какой стати? Это дело полиции. Единственное, что нам велели, это вытащить вас из «Уормвуд скрабз» так, чтобы не возникло никаких вопросов, и доставить в Лондон.
— В Лондон? Так почему же вы привезли меня в Фолкстон?
— Мы думали, что у вас три сломанных ребра. Если честно, этот тюремный врач — просто позорище. Мы думали, что вы проваляетесь еще неделю, а здесь, с нами, вы будете в большей безопасности.
— Но зачем я вам вообще понадобился? Если вы произвели арест, не поздно ли начинать расследование?
— Логично. По мне — так дело открыли и закрыли, но им хочется расследования, и мы его проведем. Я телеграфировал в Лондон, что вы уже готовы приступить к заданию, и…
— Я не собираюсь выполнять никакое задание.
— Я же сказал, что это никак не связано с военными действиями. Это задание для полиции, полицейская работа, выполнения которой требует от вас правительство. Мы полагали, что вы хотя бы выслушаете, что именно мы от вас хотим.
Это предложение Кингсли счел вполне разумным.
— Хорошо, я вас выслушаю.
— Вот и отлично. Для начала вы вернетесь в Лондон.
— И это все, что вы готовы мне сообщить?
— Да, я всего лишь простой солдат. Вас проинструктируют на куда более высоком уровне. — Шеннон вручил Кингсли лист бумаги. — Вы должны прибыть по этому адресу в Уайтхолл завтра утром ровно в девять.