«По-русски, сказал, не понимаю, теперь обратно говорить нельзя…»
— Постойте-ка! Мы с этим свиным ухом на пальцах столкуемся, — сказал тот, что в сером, рябой и невзрачный собой, и пошел к повозке.
Вся кровь вскипела в степном джигите от оскорбления, самого унизительного для казаха, но он сдержался, только черные глаза полыхнули гневом.
Рябой вернулся с плеткой. Растянув ее по Нельдинской дороге, он крикнул: «Эй!» — обращая внимание всадника на плеть. Когда тот посмотрел на дорогу, проезжий заорал ему, словно глухому:
— Нельды?
— Джок, джок![11] — Бостан отрицательно замотал головой и, будто только сейчас догадавшись, чего от него хотят, радостно закричал: — Караганды джол![12] Караганды!
— Ишь обрадовался, лопоухий, что раскумекал, — проворчал рябой.
— Спроси про другую дорогу, — приказал ему начальник.
Тот послушно перенес плеть на Карагандинскую дорогу и опять заорал:
— Нельды?
— Ие, ие, Нельды![13] — с огромной радостью подтвердил Бостан. Враги обмануты, он был хитрый, как лис!
— Радуется, дурень, а не знает, что, может, к своему дружку указал… — начал было рябой.
Но начальник, как верно определил Бостан, ибо это был господин Нехорошко со своим верным слугой Миколкой, на него прикрикнул:
— Придержи язык! Степь имеет уши. Садись, поехали.
Грозный начальник был в прескверном настроении. Столько времени ловит этого Мокотина, наконец Николка установил, в каком роде скрывается бунтовщик и что аул стоит возле Нельды, и такая глупость! Понадеялся, что знает дорогу, ездил везде ведь, но зимой, а летние дороги совсем другие. Этот рябой болван тоже стал на развилке и не знает, куда ехать…
Уже сев в дрожки, уездный оглянулся на казаха. Тот, оскалив улыбкой белые зубы, закивал головой, крича:
— Кош! Аманбол! Джолын болсын![14]
— Чему радуется дурак? До чего глупы эти «дети природы»! А Мокотин хочет из них революционеров сделать! — бросил с усмешкой уездный.
Николка захохотал: начальник пришел в хорошее настроение, надо поддержать…
Но тонкий слух охотника уловил отдельные слова из сказанного и главное: «Макота». Он все понял. Пусть ищут в Караганде Макоту!
Сдерживая нетерпение, Бостан ехал трусцой, пока долетал стук колес, потом пустил повода, наклонился к луке и тихо свистнул. Каурый взвился и наконец показал, чего он стоит. Подобно стреле, пущенной из лука, конь летел прямиком по степи к родному аулу, широко раздувая ноздри. Хозяин время от времени подбадривал его свистом: через три часа друг Макота получит бумагу, все услышит и будет хвалить его, умного и хитрого жигита. «Тот, Акшаш, Макота, Вана казахов любят, не скажут „глупые дети“», — думал радостно Бостан.
На закате Каурый донес своего хозяина до жайляу рода Куандык, к которому принадлежал и Бостан. Солнце уже наполовину скрылось за линией горизонта, но огненные пучки лучей еще захватывали полнеба. В летнем ауле шумно кипела жизнь. Возле юрт, под котлами, горели огни, пока неяркие, малозаметные. Женщины доили коров и коз, звеня струйками молока о ведра. Кобылиц уже подоили.
Общий шум увеличивали дети. Смуглые, будто вылитые из бронзы, мальчики боролись в обхват, перетягивали друг друга на палках; некоторые бегали, ловили жеребят, провожая косяк кобылиц на ночевку, с криком, радостным визгом, а иногда и с громким плачем.
Только возле богатой белой юрты, стоящей на самом берегу озерца, они не осмеливались носиться под ногами взрослых. Там на кошмах, расшитых орнаментом, сидели важные аксакалы, и шла чинная беседа, запиваемая пьянящим кумысом.
И Бостан тоже не поехал в ту сторону. К становищу он подъехал шагом, замешавшись в табуне кобылиц, не привлекая ничьего внимания. Соскочив с коня у крайней юрты, жигит снял седло и, потрепав по шее жеребца, отпустил его в степь, потом осторожно оглянулся вокруг.
— Апа! Тамыр кайда?[15] — спросил он пожилую женщину, хлопотавшую возле костра.
Она показала рукой на ближайшую юрту.
Низко нагнувшись у входа, Бостан пролез внутрь юрты. Возле низенького круглого столика, полулежа на раскинутой серой кошме, двое мужчин играли в шашки. При входе Бостана один из них, одетый, как и его партнер, по-казахски, но с синими глазами и пышными рыжеватыми усами, радостно вскочил, рассыпав костяшки.
— Бостан! Где задержался? Второй день ждем тебя, — живо говорил он, пожимая обе руки юноши. Был он среднего роста, широкоплеч, и в его быстрых, четких движениях чувствовалась военная выправка.