ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В тот же вечер кто-то из ребят предложил отправиться посмотреть, как разлагается буржуазия. Начали подсчитывать, сколько у кого денег, и как раз ни у одного из нас не оказалось ни леи. «Братцы мои, — воскликнул Пауль, — как же я буду рад, если вы разрешите мне платить за всех, — у меня уйма денег». Вопрос был поставлен на голосование, и вышло — разрешить: поскольку Пауль сам буржуй — пусть платит. Дим наотрез отказался идти с нами и сказал, что шляться по ресторанам скучно; к тому же это нехорошо, все-таки забастовка текстильщиков продолжается, в Дофтане идет борьба за политический режим и тому подобное. Флориан во всем согласился с Димом — нехорошо вести богемный образ жизни, однако он все же пойдет, так как ему нужно собирать материал для своего романа. Виктор сказал, что все места, где разлагается буржуазия, — мерзость, еда там ужасная, певцы — липовые, но почему-то согласился идти. Долфи был рассеян, не понимал, куда мы его зовем, и робко лепетал: «Вы уж меня извините, я собирался почитать…» Только Гица Скурту приветствовал нашу затею, не выдвигая никаких теорий. Этот Гица был здоровенный парень с вечно сонным лицом. Считалось, что он недалекий, — когда ребята резонерствовали, он обычно зевал, но, как только речь заходила о выпивке, он оживлялся, и если нужно было организовать пирушку, он был просто незаменим. Вылив рюмку-другую, он даже становился разговорчивым и ужасно врал.
Гица знал наперечет все бухарестские кабаки. Для начала он повез нас в заведение под названием «У Шмиловича». Оно помещалось у черта на рогах, за заставой Вергулуй, и мы все были страшно удивлены — мы не предполагали, что буржуазия может разлагаться в подобном месте. Здесь не было ни музыки, ни певцов в голубых фраках, ни площадки для танцев с гирляндами из цветных лампочек. И все-таки маленький сад-ресторан с двумя чахлыми акациями и табуретками вместо стульев был набит до отказа нарядной публикой. Среди всех этих сверкающих золотых зубов, браслетов, обнаженных дамских плеч, крахмальных сорочек и лысых голов мы почувствовали себя чужими и потерянными. Один только Гица получал, очевидно, удовольствие и все время повторял: «Бели вы хотите повеселиться, нужно забыть общежитие, столовку и все прочее. Забыть, как тебя зовут. Aiurea. Давайте выпьем!» Мы выпили, и постепенно все стало на свое место. Виктор быстро проглотил уйму мититей, выпил ведро шприцов[19] и куда-то ушел, но вскоре вернулся с гвоздикой в петлице и торжественно сообщил, что в него влюбилась буфетчица — он может хоть сегодня пойти к ней домой, но он знает, что необходима осторожность: женщина — это паразит, ей нужен мужчина, чтобы пустить в него корни, окружить детскими колясочками и отвлекать от борьбы с системой.
Пока Виктор разъяснял, что такое женщина, Гица ходил смотреть на буфетчицу и сказал, что ей, безусловно, под шестьдесят. Алеша, который и сюда явился в своей косоворотке, вызывая подозрительные взгляды официантов, встал и произнес тост по-латыни в честь культа Вакха. Пауль спросил, кто такой этот чертов Вакх, и Долфи принялся объяснять так длинно и скучно, что, слушая его, можно было подумать, что Вакх был председателем общества трезвости в древней Греции. Флориан не участвовал в общем разговоре, он не терял времени, достал тетрадь и принялся записывать свои наблюдения.
Тут было что наблюдать. Толстые и элегантные клиенты Шмиловича вели себя так, как будто они прибыли сюда из голодного края: все обжирались, и кое у кого были такие лица, словно их кто-то медленно душил. Неподалеку от нас сидела тоненькая, изящная дама с бледным кукольным лицом; тонкие белые пальцы ее длинных рук тоже были похожи на кукольные, и она так деликатно держала нож и вилку, что можно было подумать, будто она не ест, а только играет ими… Но она не играла. После основательной порции мититей она съела антрекот, кусок печенки и бифштекс с кровью. Глотая куски мяса и макая хлеб в кровавый жир, она все время приговаривала: «Я очень мало ем, очень мало».