Я вспомнил рассказ Старика о том, как он в тюрьме узнал одного товарища, который сидел в соседней камере. Они начали перестукиваться, но у него не было уверенности, что новый арестант именно тот, за кого он себя выдает, — ведь сигуранца могла посадить туда и провокатора. Тогда Старик передал ему записку: «Сообщи имя той, которую ты любишь, и я окончательно поверю, что это ты». «Имя той, которую ты любишь». …Значит, Старик не считает, что любовь — это мещанство и вообще. Значит, если бы он узнал про Анку… Вот, у тебя снова в голове Анка. Теперь, пожалуй, это уже ни к чему. У тебя есть теперь о чем подумать и без Анки. Думай, как ты будешь жить на нелегальном положении. Думай, как ты с этим справишься. Ты не имеешь теперь права думать о посторонних вещах. Выкинь, пожалуйста, из головы Анку и следи за собой…
Аннушка — подруга брата Брушки — оказалась молодой и очень привлекательной женщиной, темноволосой, со смуглым лицом, маленьким ртом и чуть-чуть раскосыми сверкающими глазами. От нее пахло лавандой и душистым мылом, и меня волновал этот запах, волновал и смуглый блеск ее обнаженных рук, и ласковая простота, с которой она перешла со мной на «ты», как будто мы были старые друзья. Она совсем не удивилась нашему приходу и сразу же поставила на стол тарелки с хлебом, сыром, колбасой. Потом она сказала, что должна уйти на службу, но постарается вернуться пораньше. Брушка тоже вернется сегодня рано из университета, мы можем пока расположиться поудобнее и ни о чем не беспокоиться — она передаст о нас в МОПР и по линии своей связи с движением, и они там решат, как нам быть.
Когда Аннушка ушла, комната сразу как-то поблекла, стала скучной, хотя это была довольно миленькая комната с непривычными для нас признаками уюта: белыми занавесками, вышитыми скатерками, цветами на подоконнике. Чужая комната. Чужой уют… За стеной была кухня хозяев, и мы слышали, как чей-то слезливый женский голос говорил, что все они умрут под забором. Кто «они»? И почему «под забором»? Чужие заботы, чужая, незнакомая жизнь… Я вдруг почувствовал страшную усталость, вспомнил, что не спал всю ночь, и хотел немедленно лечь, но пришлось сначала рассказать Раду, где мы были накануне. Засыпая, я слышал его голос. «Тебе здорово повезло, что у тебя не было денег», — сказал он. «Причем тут деньги, Радуц?» — «Если бы ты вернулся в общежитие на такси, они бы тебя сцапали».
Я закрыл глаза и сразу же увидел кабачок «У Шмиловича», и сизый табачный дым, и колышущееся в дыму мятое лицо певца, который стоял на эстраде и орал:
«Ты почему не пьешь, Вылкован? — кричал Гица. — Пей и забудь». — «Как я могу забыть? Ведь они составляют сейчас список». Я смотрел, как полицейский комиссар в черной форме выводил аккуратным каллиграфическим почерком: «Вылкован Александру… Долфи Петрою…» «Dimineaţa la şosea… Cu nevasta altuia», — вопил певец. Я вскочил и крикнул: «Эй, вы, замолчите! К черту вашу дурацкую песню. Завтра утром мы будем не la şosea, а в кутузке!..»
Около меня на кровати сидел Раду и держал меня за руку.
— Что тебе приснилось!
— Приснилось? Нет. Радуц, ты только подумай, ночью, когда мы сидели у Шмиловича, в полиции уже готовилась облава, а мы не знали, мы пили вино, слушали болтовню Гицы и ничего не подозревали.
— Ладно, Саша, довольно болтать. Ты хочешь спать — спи.
Усталый и обессиленный лежал я под липкой простыней, и мне все время казалось, что я проваливаюсь в бездну. Голова отчаянно болела, я чувствовал жжение во всем теле и видел, как по очереди сажают в полицейский фургон всех участников вчерашней пирушки… Вчера… «Ребята, это не ресторан, а гнусное жульничество…» «Я честная девушка, моя цена сорок лей…» Вчера… «Ce frumoasă este viaţa…» — блеял певец из бара, а в голове стучала и сверлила одна и та же мысль: люди, которых ты в глаза не видел, решают, что с тобой делать, а ты ничего не знаешь… Бедный Долфи. Бедный Пауль, бедный Виктор. Какой ужас… Я спал и видел девушку, подбрасывающую две монеты по двадцать лей, Виктора, хватающегося за стакан… тяжелое просмоленное весло выпало из лодки, и полицейский в черном мундире прыгал за ним в воду, а маленький мальчик в черных трусиках стоял на берегу и кричал «Нет!»…