— Значит, Советский Союз был совсем рядом? — спросил я.
— Да, рядом — и бесконечно далеко. Я мало что знала тогда о Советском Союзе, знала то, что знали все. Днестр — это край земли. На той стороне начинается что-то новое, другая страна, другая жизнь, все другое — и непонятное, и сложное, и манящее. «Там большевизм», — писали газеты и сообщали всякие ужасы, вроде того, что в СССР принят закон, позволяющий съедать по жребию каждого четвертого человека. «Там безбожники-комиссары запретили торговлю и конфисковали субботние подсвечники», — говорили скупщики пшеницы, игравшие целый день в табле[35] у своих контор. «Там трудовая республика через борьбу классов закладывает фундамент мировой коммуны», — говорил отец моего школьного товарища Димы — старик Гринев, участник революции и процесса ста восьми, человек с львиным лицом и потухшими глазами. Он отсидел десять лет в тюрьме, вышел оттуда с парализованной ногой, но остался весельчаком и балагуром, любил употреблять ученые, непонятные слова. А его сынишка Дима был чахоточный мальчик с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах, который не могли скрыть даже очки; как и отец, Дима был всегда весел.
У Гриневых всегда говорили об СССР. СССР был важнее всего на свете. СССР — гигантский завод, вырабатывающий справедливость. Это новая жизнь, которая была только там и больше нигде на свете. Раскаленная добела, мятежная жизнь. Каждый может отдать все, что у него есть, и себя самого бросить в горнило революции. Жизнь, где товарищи, верные друг другу в дружбе и смерти, борются за генеральную линию партии и научно подготовляют счастье грядущих поколений. СССР — это диктатура пролетариата, первая рабочая республика — фундамент нового мира.
«Чушь! — говорили папы и мамы других моих товарищей. — СССР — это конфискация имущества и хлебный паек только для биндюжников. Это девушки, которые рожают детей без отцов. Это дети, которые уходят из дому и разбивают сердца своим бедным родителям. Мы знаем, что такое СССР. В СССР сапожники стали большими людьми, а директора банков и экспортеры пшеницы чистят снег на Дерибасовской улице в бывшем вольном городе Одессе».
Я слушала эти разговоры об СССР с тех самых пор, как закончила четыре класса гимназии, и не знала, куда девать себя, что делать дальше. Все считали меня красивой девушкой, но для того, чтобы выйти замуж, нужно было иметь еще и приданое, и моя мама вечно охала и убивалась, а СССР был рядом. Я видела СССР каждый день, стоило только прогуляться по Харузинской улице вниз, или выйти к Старым Липканам, или, еще лучше, спуститься на Балку, в Плавни, или, на худой конец, забраться на крышу собственного сарая. С Суворовской горы тоже можно было увидеть СССР. Там, в СССР, были такие же сады, такие же хаты, вымазанные водянисто-голубой краской, только крытые не камышом, а черепицей, и вдоль телеграфных столбов там всегда пылили машины, а ночью всюду стояли огни.
В летние вечера из СССР доносились песни. Протяжные и гордые, они то поднимались, то замирали, сливаясь с темнотой и тишиной. Мы специально ходили на Балку или спускались к Плавням, чтобы послушать, как поют на той стороне, и напряженно чего-то ждали и грустно чему-то завидовали. На Первое мая и седьмое ноября из СССР доносилась музыка, иногда мы видели демонстрации, красные знамена, а над сияющей линией Днестра порхали белые голуби…
А иногда мы слышали выстрелы… Если ночь была густо темна, дождлива, ветрена, на Днестре обязательно раздавались выстрелы. Иногда они будили нас среди ночи, потому что там начиналась настоящая перестрелка из пулеметов. Мы знали, что граничерам[36] дан приказ стрелять даже по птицам, которые перелетают Днестр, но это не помогало, потому что в СССР все время бежали люди. Летом они перебирались вплавь, зимой уходили по льду, — Днестр хоть и был краем света, а замерзал и топорщился белыми льдинами, как все реки. И однажды был такой случай, когда один человек, который жил в Плавнях, подъехал к Днестру на санях, якобы для того, чтобы набрать воды, а в бочке у него были спрятаны жена и дети; он стеганул лошадей и на глазах у всех перебрался по замерзшей реке на тот берег. Но один граничер успел выстрелить ему вдогонку и попал как раз в бочку. И был еще случай, когда гимназист — его звали Валя Морозов — среди бела дня, летом, не думая, что он делает, не сознавая, что из этого выйдет, бросился в Днестр и поплыл на ту сторону, пока его не настигла пуля граничера; тогда он ушел под воду, и никто его больше не видел, никто и никогда…