— Вот и отлично, теперь мы наконец остались одни, — с облегчением сказал дядя Цодек.
Он перенес на соседний столик оставленные его сотрудницами бутылки с газированной водой и сообщил, что глупые багдадские девушки, лишь недавно приехавшие сюда из Месопотамии, ничегошеньки не понимают в сложности иерусалимской жизни. Показав жестом буфетчику Армозе, что настало время подать нам кофе, он добавил, что тот, кому интересны люди и их поступки, должен прежде всего задаться вопросом, кем были и чем занимались их предки.
— Вспомни дни древние, помысли о летах поколений[368], — напел Цодек слова из предсмертной песни Моше. — Так вот, Ледер. Знаешь ли ты о его происхождении?
Дядя Цодек носил неофициальный титул главного специалиста по генеалогии иерусалимского Старого ишува. Продолжатель дела Пинхаса Граевского и Нахума-Дова Фраймана, он, однако, отличался от них тем, что не считал типографский станок единственным средством прикосновения к вечности и не заботился о том, чтобы оформить результаты своих изысканий в виде книг и брошюр. По словам моей мамы, дядя Цодек записывал то, что ему открывалось, исключительно вилами по воде. И все же его компетентность считалась непревзойденной во всем, что касалось смешения иерусалимских кровей в период от алии прушим[369] в самом начале прошлого века и до тех пор, пока смятение не пришло в этот мир сто лет спустя. Свидетельством ниспосланного смятения явилось установление родственных связей между потомками древних, почтенных семей и худородными босяками, понаехавшими в Страну Израиля из Московии в годы Второй алии[370]. В час между молитвами минха и маарив[371] признанная компетентность дяди Цодека в этих вопросах собирала вокруг него множество бездельников в синагоге «Зихрон Моше», а после его смерти накопленные им знания оказались утеряны для потомков.
Малую толику того, что он знал, дядя Цодек записывал на полях книг из своей богатой домашней библиотеки. Ее основу составило книжное собрание моего деда, и в ней хранилось немало первопечатных иерусалимских изданий, включая редкие брошюры «Эмет у-мишпат» и «Димъат ашуким», увековечившие начало неугасимой полемики вокруг участка, на котором была построена ешива «Эц Хаим». Как известно, одной из сторон в этой распре оказались ученики раввина Шмуэля Саланта, а другой — круг учеников и последователей раввина Шмуэля-Биньямина ѓа-Коэна, именуемого Радошковичем[372]. В дедовском собрании также сохранился единственный экземпляр сатирической поэмы «Гилат Цион», сочиненной и распространявшейся противниками раввина Менахема-Мендла Иерусалимского, причем нужно отметить, что это редчайшее издание оказалось недоступно даже таким авторитетным исследователям, как Элиэзер-Рефаэль Мальахи и госпожа Шошана Ѓалеви[373].
Увы, через тридцать дней после дядиной смерти, когда над его могилой установили постоянное надгробие, его вдова вернулась с кладбища и, вызвав гурджийского[374] грузчика Леви Трегера, вечно ходившего выпятив голый живот, приказала ему вынести из дома все книги своего покойного мужа. Так пропало бесценное собрание, мешавшее недалекой женщине тем, что оно «бесцельно пылилось и плодило мышей и тараканов».
Узнав об этом, моя мать разрыдалась и сравнила свою ничтожную свояченицу с трансильванской женой своего свекра, которая точно так же выбросила на помойку собранные ее умершим мужем склянки с моллюсками и куски окрашенной тхелетом шерсти. Мысль о гибели книг, из-за которых между ней и ее покойным братом выросла стена, причиняла ей невыносимую боль.
Таким образом, дядя Цодек, обещавший оставить мне свои книги в наследство, не смог выполнить свое обещание. Лишь по прошествии многих лет, оказавшись однажды в книжном магазине Шейнбергера на главной улице Меа Шеарим, напротив аптеки Сар-Шалома Дейча, я обнаружил там и приобрел несколько книг из дядиной библиотеки.
Помимо этих книг, доставшихся мне совершенно случайно, литературное наследие дяди Цодека включало в себя две дюжины «удостоверений личности», оставшихся на руках у членов нашей семьи. Такие семейные удостоверения дядя вручал сыновьям своих родственников по достижении ими тринадцатилетнего возраста, и в них содержалась детальная информация, возводящая родословную нашей семьи к Ари и Маѓаршалю[375]. Эти маленькие книжечки, отпечатанные на машинке судебного секретариата, дядя вклеивал в обложку из голубой бристольской бумаги, на которой он изображал ветвистое дерево. Обвивающий его ремень тфилин напоминал змея, обвивающего древо познания добра и зла, а над картинкой дядиной рукой делалась искусная надпись: «Древо, древо! Чем благословлю я тебя? Да будет воля Небес, чтобы потомки твои были подобны тебе».
369
Прушим (букв. «отделившиеся») — в значении «ведущие особый, духовно сосредоточенный и часто аскетический образ жизни». В другом историческом контексте, применительно к периоду II в. до н. э. — I в. н. э., слово «прушим» отражается вошедшим в русский язык через греческий словом «фарисеи». Им же стали называть учеников Виленского гаона, репатриировавшихся в Эрец-Исраэль из Восточной Европы тремя большими группами в период с 1808 г. Причиной именования их этим словом, возможно, явилось то, что они обособлялись своими обычаями и от местных сефардских евреев, и от ашкеназов-хасидов, значительные группы которых так же организованно прибывали в Эрец-Исраэль с середины XVIII в.
370
Вторая алия — термин сионистской историографии, относящийся к организованной репатриации в Эрец-Исраэль примерно 40 тыс. евреев из Российской империи и австрийской Галиции в 1904–1914 гг. Преимущественно светская по своему составу и в значительной мере проникнутая социалистическими идеями, Вторая алия и продолжившая ее после мировой войны Третья алия 1919–1923 гг. сыграли определяющую роль в процессе создания политических, социальных и культурных формаций будущего Государства Израиль.
372
Рав Шмуэль Салант (1816–1909) — уроженец Валькининкая, репатриировался в Эрец-Исраэль в 1841 г., возглавлял на протяжении 44 лет ашкеназскую общину Иерусалима. Рав Шмуэль-Биньямин ѓа-Коэн — вероятно, ошибка в имени: рав Шауль-Биньямин ѓа-Коэн — уроженец Виленской губернии, состоял главой раввинского суда в Радошковичах (ныне в Белоруссии), репатриировался в Эрец-Исраэль в 1858 г., позже покинул Страну и умер в 1880 г. в Тюмени.
374
Гурджийцы — название грузин в некоторых тюркских языках, из которых оно попало в иврит. Ныне практически не употребляется.
375
Ари — акроним имени р. Ицхака Лурии Ашкенази (1534-1572), знаменитого цфатского каббалиста, основоположника т. н. лурианской каббалы. Маѓаршаль — акроним имени р. Шломо Лурии (1510–1573). знаменитого польского раввина, одного из крупнейших законоучителей XVI в.