— Не веришь? — спросил дядя Цодек, смерив меня оценивающим взглядом. — Ну, зайдешь ко мне как-нибудь, и я покажу тебе заметку из «Ѓа-Леванон»[385], в которой все это описано.
Имя Меира Ковнера получило большую известность, о нем говорили как об одном из самых заметных представителей школы мусар в Иерусалиме. Горожане рассказывали друг другу, что он, едва взглянув на сосуд, может сказать, окунали ли его в микву, и что одного беглого взгляда на стадо овец ему бывает достаточно, чтобы определить, сколько в этом стаде животных. Рассказывали также, что, проходя однажды мимо заполненной людьми арабской кофейни, Меир точно сказал, сколько человек в ней находится. С особенным восторгом говорили о строгих ограничениях, которым он себя подвергает. О том, например, что Меир никогда не облачается в шелковый талит, дабы не прикоснуться губами к производимым нечистыми червями шелковинкам. Что он не ест жареных голубей, поскольку перед убоем те могли подхватить клювом крошку хлеба, намазанного сливочным маслом[386]. Людям, достойным прикосновения к высшему знанию, рассказывали, что Меир Ковнер чертит пальцами в воздухе Четырехбуквенное Имя, во исполнение сказанного «Представляю Господа пред собой всегда»[387]. На движения его пальцев обращали внимание, когда он ходил по улицам или беседовал с людьми, и только по субботам и праздникам его пальцы покоились, ведь Тора относит письмо к тридцати девяти видам главнейших работ, запрещенных в дни предначертанного покоя. И хотя обозначенные в воздухе буквы едва ли можно считать письмом, Меир остерегался даже намека на возможность нарушения запрета.
Довид Ледер был старшим сыном Меира Ковнера. «Сын — нога своего отца»[388], и реб Довид, подобно отцу, прославился в Иерусалиме своим благочестием и удивительными деяниями. Рассказывали, что он начертил для себя карту города и отметил на ней маршруты, которыми он мог ходить, не приближаясь к воротам церквей и монастырей, которых так много в Иерусалиме, и не попадая в узкие переулки, где он мог случайно заглянуть в чужое окно. Случалось, его охватывал дух ревности, и тогда он, подобно Пинхасу[389], пытался отвести гнев Господа от Израиля, набрасываясь на тех, кто вызывающим образом нарушал Его волю. Самой частой жертвой ревностного отношения Довида к Торе и заповедям становилось фотоателье, открытое Йешаяѓу Рефаловичем вблизи Яффских ворот. Реб Довид врывался туда и силой забирал у хозяина фотопластинки с изображением иерусалимцев, осмелившихся нарушить запрет «не делай себе изваяния и никакого изображения». Осуществив такой налет, он спускался в Енномскую долину, разводил там костер и бросал разбитые фотопластинки в огонь.
Реб Довид взял в жены дочь автора книги «Сиах ѓа-садэ» и вскоре после этого поселился в квартале Мусрара, где молодая пара получила квартиру в Штройсовом подворье[390], славившемся тем, что там жили виднейшие иерусалимские раввины, многие из которых были связаны с движением мусар. К числу обитателей подворья принадлежали бывший раввин Петербурга рав Ицхак Блазер, вышедший из круга ближайших учеников рава Исраэля Салантера, рав Иона Бирзер и Люблинский гаон, снискавший большую известность своим ѓалахическим сочинением «Торат хесед»[391].
— Реб Довид был самым молодым из тех, кто удостоился получить жилье в Штройсовом подворье, — подчеркнул дядя Цодек. — Он и его супруга.
С этими словами дядя указал на ноги нарисованной им шкуры и написанные на них имена.
Жильцы Штройсова подворья не могли наглядеться на богобоязненного молодого человека, днем и ночью корпевшего над священными книгами. Им казалось, реб Довид уверенно поднимается по ступеням постижения Торы, но однажды реб Лейбл Мильман, возвращавшийся ночью из миквы, проходил мимо двери Ледеровой квартиры и услышал напевное чтение. Сладостная мелодия располагала к мысли, что реб Довид учит Талмуд, однако слова, которые смог разобрать реб Лейбл, были словами чужими, совершенно немыслимыми.
— Память изменяет мне в последнее время, — вздохнул дядя Цодек. — Уж и не припомню теперь, что именно это было? «Ослиное погребение» Смоленскина или что-то из Мапки? «Ханжа», может быть?[392]
После этого происшествия реб Лейбл стал присматриваться к Довиду Ледеру и даже следить за ним. Ему удалось установить, что маршруты, прочерченные тем на карте Иерусалима, в самом деле обходили стороной церкви и узкие переулки, но зато приводили Довида к жилищам распутных женщин и в Американскую колонию[393]. Реб Лейбл также установил, что реб Довид уничтожал в Енномской долине не все фотопластинки, конфискованные им в ателье Рефаловича. Пользуясь услугами армянского мастера, в совершенстве освоившего фотомонтаж, он присоединял лица иерусалимских женщин и девушек к обнаженным телам анонимных француженок. Имея на руках это средство, реб Довид добивался от запуганных им женщин денежных выплат и любовных милостей.
388
Источником этого выражения является сказанное в талмудическом трактате «Эрувин», 70б: «Наследник — нога своего отца».
389
Пинхас бен Эльазар (Финиес в русской традиции передачи библейских имен) упомянут в книге Бемидбар, гл. 25, как ревностный священник, убивший главу одного из отеческих домов колена Шимона и приведенную им в стан блудницу-мидьянитянку.
390
Штройсово подворье — группа тесно примыкающих друг к другу строений, в которых имелось в общей сложности порядка 30 квартир. Было построено на средства немецкого банкира и филантропа Шмуэля Штройса (1847–1904) в 90-х гг. XIX в. Находившееся вблизи пограничной линии, разделившей Иерусалим в 1948 г., Штройсово подворье сильно пострадало в Войну за независимость Израиля и затем в Шестидневную войну 1967 г., когда в него попал иорданский снаряд. Подворье предполагалось снести, но затем его уцелевшая часть была отреставрирована.
391
В качестве Люблинского гаона известен хабадский раввин Шнеур-Залман Фрадкин (1830–1902), уроженец белорусского города Ляды, состоявший затем раввином в Полоцке и позже в Люблине. Связь Люблинского гаона, переехавшего в Иерусалим в 1892 г., с движением мусар представляется сомнительной из-за его принадлежности к хасидам Хабада. Отметим также, что доступные в интернете справочные издания сообщают о проживании Люблинского гаона в подворье Ранд в Мусульманском квартале Старого города и не называют его среди тех, кто жил в Штройсовом подворье.
392
Перец Смоленскин (ок. 1840–1885) — писатель и публицист, один из идеологов раннего сионистского (до появления самого слова «сионизм») движения «Ховевей Цион». Писал на иврите. В повести Смоленскина «Квурат хамор» («Ослиное погребение», 1874) повествуется о том, как в борьбе с инакомыслящим руководство еврейской общины прибегло к клевете, пошло на убийство и надругательство над мертвым, не удостоив его даже места на кладбище. Авраам Many (1808–1867) — первый беллетрист еврейского просветительского движения, писал на иврите. В его романе «Аит цавуа» («Ханжа») дано сатирическое изображение быта и нравов черты оседлости. В ортодоксальных кругах кличка Мапка долго оставалась синонимом вольнодумца.
393
Американская колония — небольшой иерусалимский квартал, построенный в конце XIX в. американскими и шведскими христианами-утопистами.