— Тебе нечего сейчас там искать, — сказал дядя Цодек и оттянул меня от прохода, через который несколько лет спустя Риклин и его товарищи вынесут завернутое в саван тело Ледера.
Он направил меня к заасфальтированной тропе, спускавшейся в северном направлении, к улице Сен-Поль и кварталу Мусрара. С каждым порывом ветра старые сосны, под которыми мы проходили, роняли на нас капли воды. Дядя взглянул на дождинки, блиставшие на кончиках сосновых иголок, и сказал, что, когда ему случается заканчивать свою работу позже обычного, он смотрит на плотные стаи скворцов, прилетающие сюда на ночлег. Вслед за тем дядя попытался изобразить энергичными движениями рук и всего своего тела головокружительные виражи птичьей стаи, которая то рассыпается дымным облаком по небосклону, то ужимается, приобретая очертания воронки или столба, и так — до тех пор, пока птицы не рассядутся малыми группами на сосновых ветвях. Это дивное зрелище, сказал дядя, отдавшись очарованию природы, напоминает ему слова книги «Зоѓар» о том, что с кончиной рабби Шимона Бар-Йохая животные зашатались, а птицы небесные устремились в пучину великого моря[400].
Справа от нас в пришедшем в запустение саду русского консульства[401] плющ по-прежнему взбирался на стволы и ветви деревьев, украшая их зелеными венцами, а фонтан терпеливо ждал, когда в нем снова забьют струи воды и члены вельможных делегаций из далекого Петербурга станут восхищаться их свежестью, столь желанной здесь, посреди засушливого Востока. Слева от нас, за общественным туалетом, все еще окруженная проржавевшей колючей проволокой, стояла страшная заброшенная тюрьма мандатных времен, в стенах которой взорвали себя Файнштейн и Баразани[402].
Выйдя на улицу Сен-Поль, мы ощутили пахучую близость лабораторий зоологического факультета. Характерный запах морских свинок, бегающих в своих клетках по загаженным пометом опилкам, смешивался с эротичным благоуханием айлантов, росших без ухода за оградой бывшей тюрьмы. Эти ароматы сопровождали нас и после того, как мы, перейдя на другую сторону улицы, стали спускаться к Мусраре.
Мы шли молча и, кажется, оба любовались лучами зимнего солнца, освещавшими влажные ветви деревьев и каменные стены домов. С ветвей поднимался едва заметный пар. Когда мы дошли до стены итальянской школы сестер-салезианок[403], дядя Цодек сошел с крутой тропы и повернул направо.
— Штройсово подворье, — сказал он, входя в заброшенный дом, стены которого были проломлены, а крыша во многих местах пробита.
Усыпанный обвалившимися камнями и черепицей двор старого здания густо зарос крапивой. В воздухе стоял тяжелый запах гниения. По шатким ступеням лестницы, на которые была наброшена железная сетка, дядя Цодек поднялся на второй этаж, я последовал за ним, и мы вместе двинулись по коридору, над которым во многих местах виднелось открытое небо. По обе стороны от нас находились комнаты. Пороги и косяки дверей и оконные рамы в них давно были вырваны. В тех комнатах, где крыша была пробита, смоченные недавним дождем стены блестели, как фрески Помпеи. Сошедшая местами штукатурка обнажила на них ярко-синие прогалины, соседствовавшие с коричневой, в красноту, венецианской краской и розовыми, словно цветущее персиковое дерево, пятнами. В комнатах с сохранившейся крышей стены были покрыты зеленоватыми и красноватыми щербинами, пугающий вид которых заставлял вспомнить библейские законы о проказе, поражающей стены дома.
— Здесь родился Ледер, — сказал дядя Цодек, заглянув в комнату в конце коридора, и тут же отвернулся, с отвращением сплюнул и поспешно направился обратно к лестнице. В комнате была угловая ниша, в которой прежде помещался стенной шкаф. Там лежал на полу распухший, кишащий червями труп бродячей собаки, над которым клубились зеленые мухи смерти.
Улица была полна жизни. Спеша использовать полуденное солнце, женщины натягивали бельевые веревки поперек мостовой, подпирали их длинными деревянными шестами и вывешивали на просушку белье.
В нескольких шагах от нас проходила граница.
За оставшимися на нейтральной полосе голыми деревьями и руинами возвышалась серая, омытая дождем стена Старого города. Вблизи нее, уже с той стороны границы, гудели машины, кричали уличные торговцы, шумела невидимая толпа.
400
«Зоѓар» на книгу Дварим, 296б (Идра зута) приводит слова рабби Эльазара, сына рабби Шимона Бар-Йохая, произнесенные им со смертью его отца: «Отче, отче! Трое [нас] было, остался [я] один. Теперь животные зашатаются, а птицы небесные погрузятся в пучину великого моря».
401
Построенное в 60-х гг. XIX в. здание Русского генерального консульства в Иерусалиме перешло в собственность Государства Израиль в 1964 г. в рамках т. н. апельсиновой сделки, и в настоящее время в нем находятся некоторые отделы иерусалимского муниципалитета.
402
Здание Мариинского женского подворья в 1917–1948 гг. использовалось британскими властями как центральная иерусалимская тюрьма, узниками которой были в разное время сотни бойцов еврейских подпольных организаций «Хагана», «Эцель» и «Лехи». Ныне в этом здании находится израильский Музей узников подполья. Приговоренные к смертной казни боец «Эцель» Меир Файнштейн и боец «Лехи» Моше Баразани вместе покончили с собой 21 апреля 1947 г. накануне исполнения вынесенного им приговора, подорвавшись ручной гранатой, которую товарищи смогли передать им внутри апельсина.
403
Сестры-салезианки — монахини, входящие в женскую католическую конгрегацию «Дочери Марии Помощницы христиан», основанную в 1872 г. в городе Морнезе в Италии. Конгрегация принадлежит к т. н. Салезианской семье, включающей в себя ряд духовных организаций, названных в честь св. Франциска Сальского (1567–1622). В первой четверти XX в. сестры-салезианки принимали участие в деятельности Национальной организации помощи итальянским миссионерам (ANSMI), одним из проектов которой стало строительство итальянской больницы в Иерусалиме. В годы мандата конфискованное британскими властями здание больницы использовалось как штаб Королевских ВВС в Палестине и военный госпиталь. В 1963 г. здание было выкуплено у Италии правительством Израиля и стало использоваться как одно из помещений израильского Министерства образования.