Риклин обнял Ледера за плечи и попытался его успокоить, но тот ударил кулаком по столу и завопил, что его императорское величество был ничтожным болваном, несущим бесспорную ответственность за гибель миллионов людей. И только десяток наивных иерусалимцев да еще пара галицийских ост-юден[218], изображающих из себя великосветских господ, не желают признать этого очевидного факта.
Теперь госпожа Рингель, молча взиравшая на Ледера остекленевшими глазами, замахнулась на него пивной бутылкой и закричала, что стража закует его в цепи.
Ледер зашелся заливистым пьяным смехом, протянул подсвечник с зажженными свечами к стоявшим возле императорского портрета павлиньим перьям и поджег их концы с многоцветными глазками.
Риклин и Багира Шехтер поспешно схватили его за локти и вытолкали во двор. Господин Рингель размахивал шляпой, пытаясь разогнать заполнивший комнату отвратительный запах паленых перьев. Гости один за другим покидали квартиру, стараясь уйти незамеченными.
Глава седьмая
— Меня вытащили оттуда точь-в-точь как австрийского принца, — со смехом вспоминал Ледер на следующий день. Сидя за столиком в кафе «Вена», он смотрел через широкое окно на Сионскую площадь, надувал щеки и с силой выдувал воздух, производя звук, недвусмысленно выражающий презрение.
Ледер и сам не был в этом уверен, но, кажется, байка о принце припомнилась ему из сборника народных историй, опубликованных галицийским бытописателем Бен-Йехезкелем[219]. Так или иначе, в глинской синагоге[220] рассказывали, что покончивший с собой кронпринц Рудольф, любимый сын Франца Иосифа, не был вынесен к могиле подобно обычным смертным. Вместо этого ему в ноги вставили пружины, и казалось, что он идет сам, поддерживаемый с двух сторон свитскими офицерами.
Было естественно предположить, что, проснувшись наутро и увидев события минувшего дня в свете разума, Ледер устыдится своего поведения и запрется дома на несколько дней, предоставив новым событиям стереть память о предыдущих. Тем более вероятным казалось, что если он и решится выйти из дома, то не поспешит туда, где ему легко мог встретиться кто-нибудь из участников вчерашнего банкета. Не так обстояло дело в действительности.
Утром по пути в школу я размахивал пакетом с едой, безуспешно пытаясь развеять оставшийся в моей памяти запах паленых перьев. Пройдет три года, Ледер сойдет с ума окончательно, и такая же вонь окутает собравшихся у его дома, а самого хозяина санитары затолкают в машину больницы «Эзрат Нашим»[221]. Однако в тот день главнокомандующий продовольственной армией, выросший передо мной у входа в кафе «Вена», торжественно заявил:
— Нет, мой любезный друг, это не поражение в войне, а всего лишь проигранный бой!
Вслед за тем он провел меня к своему столику и добавил:
— Запах пороха не должен пугать того, кто вышел на битву!
В только что открывшемся кафе царила полутьма. Здесь явственно ощущался не выветрившийся с ночи запах табака и пива. Журналисты «Джерузалем пост» и иностранные корреспонденты, завсегдатаи этого заведения, еще не появились, и облаченный во фрак метрдотель, о котором рассказывали, что он обслуживал самого Томаша Масарика, использовал утреннее затишье для вразумления двух несчастных официанток. Стараясь не привлекать внимания немногочисленных посетителей, он быстро выговаривал им за что-то на венгерском.
В углу, под написанной маслом картиной с изображением струящейся среди скал и деревьев горной реки, Малкиэль Гринвальд корпел над одним из своих «Писем членам „Мизрахи“». Через несколько лет эти грубые, распечатанные на ротаторе послания приведут его на первые полосы газет в связи с обвинением в клевете, которое выдвинет против него доктор Исраэль Кастнер[222]. Рядом с Гринвальдом сидели два адвоката-пенсионера, продолжавших шахматную партию, начатую ими, казалось, еще накануне. Никто из них не обратил внимания на мальчика, положившего свой школьный ранец на столик кафе и молча внимавшего взрослому человеку странного вида. Тот, с распухшими глазами, без устали втолковывал ему что-то.
— Политика есть искусство возможного, а не искусство желаемого, — произнеся эти слова, Ледер провел языком по губам от одного уголка рта до другого. — Мы, конечно, продолжим действовать во всех направлениях, но с этого момента нам следует избегать фронтальных атак.
218
Ост-юден — «восточные евреи», принятое у евреев Германии название евреев из Восточной Европы, часто носило пренебрежительный характер.
219
Мордехай Бен-Йехезкель (Ѓальперин, 1883–1970) — педагог, эссеист, собиратель еврейского фольклора и исследователь хасидизма.
220
Глина — населенный пункт в Хорватии. Допустив ошибку в авторском написании его названия, можно предположить, что речь идет о местечке Глиняны, ныне во Львовской области Украины.
221
Первая в Стране Израиля и на Ближнем Востоке психиатрическая больница, была создана в 1894 г. в Старом городе, перенесена в 1899 г. в новый иерусалимский район Мазкерет Моше, ныне функционирует в районе Гиват-Шауль как гериатрическая и психиатрическая больница «Ѓерцог».
222
Малкиэль Гринвальд (1882–1968) — житель Иерусалима с 1938 г., родом из Венгрии, где позже погибла его семья. В начале 50-х выпускал самодельную газету под названием «Письма членам „Мизрахи“», в которой, в частности, обвинил д-ра Исраэля Кастнера, представлявшего в 1944 г. Еврейское агентство на переговорах с Эйхманом и его агентами в Будапеште, в содействии нацистским планам уничтожения венгерского еврейства. В 1953 г. Кастнер подал иск против Гринвальда в Иерусалимский окружной суд, который в 1955 г., признав клеветническим одно из частных утверждений Гринвальда, вынес в целом крайне неблагоприятный для Кастнера вердикт, в котором среди прочего говорилось, что тот «продал душу дьяволу». В 1957 г. начался кассационный процесс по иску Кастнера в Верховном суде, завершившийся год спустя его оправданием, но сам Кастнер к тому времени уже был убит членами т. н. црифинского подполья.