Но вот снова над побережьем выглянуло солнце, а вместе с ним явился и Аджин.
— Здравствуй, дорогой! — приветствовал он Федю. — Да не знает голова твоя забот!
— Здорово… — неуверенно ответил Федя, еще не чувствуя, как надо держаться с другом после стольких дней разлуки.
А Аджин вел себя так, словно они расстались лишь вчера. Его нисколько на занимало то, что мучило Федю. Как истинного горца, его волновало другое — замысел похищения Асиды.
— Понимаешь, друг, какая удача! — возбужденно говорил он, не давая Феде прийти в себя. — Завтра сестра пойдет на гулянье, а с него — к бабушке ночевать. Умыкнем ее, никто не хватится, а хватятся — поздно будет. Понял?
— Понял… — Феде опять стало не по себе от этого замысла: он предпочел бы действовать не столь решительно. Но боязнь снова оттолкнуть Аджина своим отказом удержала от того, чтобы сказать «нет». К тому же он возлагал надежду на какой-нибудь случай, который сорвет их планы.
Но Аджин для того и явился, чтобы вместе с другом идти к Тагуа за буркой, столь необходимой, по его словам, для умыкания.
На это Федя согласился охотно; познакомиться с легендарным охотником было заманчиво.
И они, не мешкая, отправились в другой конец города. Худыш, поджидавший хозяина за калиткой, потрусил рядом.
Друзья миновали набережную и порт, когда исчезавший временами Худыш вдруг нагнал ребят и, призывно лая, увлек за собой.
Они углубились вслед за псом в лабиринт из порожних ящиков и бочек, пахнувших рыбой, солью и апельсинами. У самой воды, привалившись спиной к ящику, спал человек.
— Хайт цараби!.. Отдыхает, — сказал Аджин, почесывая затылок. — Придется разбудить.
— Может, не надо? — засомневался Федя.
Но Аджин уже тряс своего родича, приговаривая что-то по-абхазски.
Вдруг спящий открыл один глаз; Аджин предусмотрительно отступил на шаг.
— О, сын злого духа, ты что, решил из меня душу вытрясти? — произнес Тагуа.
В голосе Аджина появились заискивающие нотки:
— А ты, дадхейт, почему днем спишь? Или тебе ночи не хватает? Видишь, друг из Москвы приехал, дело к тебе есть.
На охотника это сообщение произвело немалое впечатление. Он с любопытством уставился на Федю.
— Хайт цараби! Неужели я стал такой важной птицей, что ко мне из Москвы приезжают?
— Здравствуйте! Только я не из Москвы… — сказал Федя.
— Здравствуй, мальчик! Как вам это понравится: один говорит — из Москвы, другой — не из Москвы.
Вслед за этим он что-то сказал Аджину по-абхазски.
Аджин сделал пируэт на пятках и, прежде чем Федя успел спохватиться, умчался в сторону города.
Тагуа широким жестом указал мальчику на соседний ящик, предлагая сесть.
— Про отца твоего я слышал, — сказал Тагуа. — Хороший, говорят, человек, ученый… А жить где устроились?
— Нашу хозяйку зовут Тинат.
— Это вдова, что на улице Трех Кипарисов живет?
— Да.
Тагуа с каким-то новым интересом посмотрел на Федю. Он выспросил, каково хозяйство Тинат, много ли скота и как она кормит своих постояльцев.
Вернулся Аджин. Он успел побывать на базаре и держал в руках объемистую корзину. Тагуа поднялся на ноги.
— Идите за мной, джигиты.
Возглавляемая Тагуа маленькая компания через окраинные улочки поднялась в гору.
Хижина охотника стояла за пределами городка. Это была обычная апацха[45], сплетенная из прутьев рододендрона и обмазанная глиной. Задней стеной она прилепилась к скале, и, кажется, только это обстоятельство не давало ей упасть — до того она была ветха. Рядом не было ни кукурузного участка, ни хозяйственных построек. Зато вход в жилище украшали огромные рога кавказского тура. Когда Федя заглянул в хижину, то не обнаружил там окон — свет проникал только через прорехи в стенах и отверстие в крыше. Ложе хозяина, кое-как сооруженное из жердей, застилали шкуры. На рогах, укрепленных на стене, висело охотничье снаряжение: ружье, кинжал в ножнах, кожаная сумка, пороховница из рога. Этим убранство помещения, собственно, и оканчивалось. Даже очага — непременного украшения абхазского жилища — здесь не было. Вместо него в центре хижины разжигался костер, от него к выходу тянулся сухой древесный ствол, который по мере сгорания подтягивался к костру. Дым уходил через отверстие в крыше.
Все это говорило не о бедности, а скорее о полном равнодушии охотника к удобствам и уюту. Так оно и было, если вспомнить, что основную часть времени Тагуа проводил или на охоте, или в духане Юсуфа.