Это Еловник разгневался, лесной дух, и наказал Шестипала, утаившего от него часть тяжелой добычи. Добычи, которая поставила на ноги всех отощавших в долгий буранник сородичей.
Старуха нагнулась над раненым. Еще один Беркут покидает род, и без того оскудевший. Она уже пыталась спасти его: бросала в кострище заговоренные кости, призывая удачу худыми руками. Не поднялся Шестипал, и кровохлебка-трава не помогла. И кровь молодых лосят не впрок. Не оставляет свою жертву Еловник – вечно молодой старец с ногами крепче сосны!
Осталось одно. Последнее.
Старуха взглянула на руку, точившую яд. Нельзя держать в стойбище охотника с гнилой раной. Беркутам пора подниматься вверх, к Зимним Зимовьям. И руку отрубить нельзя – не летают беркуты с одним крылом. Остается тайная «веда» – та, которой учила ее прежняя матерь рода. Тайная…
Если сородичи укроются в ближних расщелинах, они все равно увидят «веду». Шестипала следует перенести поближе к дымоставам, кострищу и Большой Воде.
Еще нужен охотник – молодой, только что надевший пестрый охотничий пояс. И чтоб взял глупыша-шестилетку и выростка, не прошедшего Обряд, и чтобы шел с ними на Холм Первой добычи, где живет несговорчивый дух Леса. Пусть отдает глупыша или выростка (лучше – глупыша) самому Еловнику, и тогда смилостивится зеленый старец с молодыми глазами, и самый добычливый Беркут вернется к Зимним Зимовьям.
Сзади, неслышно ступая, уже подходили охотники.
«Тихо крадутся, как рысь!» – с удовольствием подумала старуха.
Сам встать Шестипал не мог, привязали к мощному корню елового выворотня. И дотронутся до больного нельзя – хворь переходчива. Охотники сели поодаль и стали глядеть, как Шептала отдает последние распоряжения.
Стих ветер. Духота – необычная, мертвая, вяжущая – затекла в залив.
На берегу, у самой воды Шептала вогнала глупышей в стаю. Много дней пройдет до летней кочевки. Дней голодных и пасмурных, сырых, с дождями и листобоем, снегом и вьюгой, когда лишь матёрый и яростный лютовей охотится в горах. Вот и не терпится глупышам: строят рога из загорелых пальцев и оленятами плюхаются спиной в прибрежную отмель, отчесывая шкуру.
Шестипал открыл глаза – и зрачки его прояснились. Низким голосом косматого гривача, врага хитрых пчел, он сказал, глухо выплевывая слова:
– Уходите. Все уходите. Опасность. Большая беда.
Охотники переглянулись. Первый из них, Остронюх, прошептал:
– Взгляни на рану, Лобач! Как будто там спрятался ядозуб. Смотри. Она шевелится изнутри!..
Ответом ему послужил хриплый стон Шестипала. Он пытался приподнять голову, но сплетенные потягом сухожилия оказались крепче.
– Остронюх! – прошипел он, будто и впрямь поселился в нем скользкий и гибкий ядозуб. – Поднимай род, Остронюх! Уходи к Зимним Зимовьям. Позови матерь рода!
Но сама Шептала приказала Остронюху сидеть и молчать, пока она не призовет его. И он не смеет ослушаться!
Все же он поискал ее глазами. У ближнего к Большой Воде дымостава матерь рода – старая Шептала, широкая в бедрах и ступнях Беркутиха, наставляла совсем молодого охотника, вчерашнего выростка Убейтура. Убейтур слушал, почтительно склонив голову, украшенную маховым пером беркута, вплетенным в узкий налобник. Он был в сшивниках[1], и оттого его мускулистые ноги издалека казались заросшими шерстью. Обнаженная и черная от летнего жара спина и плечевые бугры блестели от неровного света кострища. В прошлую осень он один вышел из Пещеры Второго Рождения и перенес все положенные по Обряду испытания. Из темных пещер он вышел настоящим охотником, а двух его братьев-выростков пещерная тьма скормила страху.
Остронюх и Лобач видели, как легко, словно перышко, помчался молодой Убейтур к своему дымоставу, как вооружился копьем и потряс им, созывая беркутят по именам: «Чун! Рик!»
– Идите за мной. Остальные – прочь!
– Зачем ты берешь их? – громко, на весь залив, прокричала хроменькая глупышка. – Чун и Рик всегда дерутся, возьми меня!
Убейтур что-то сказал в ответ, но Лобач и Остронюх не расслышали. И вскоре молодой охотник исчез с младшими братьями в узкой, непроходимой с виду, пасти ущелья.
Старая Шептала приблизилась. Еще далеко до полудня. Небесный очаг раскалится нескоро.
Села в песок у корней выворотня. Серая морщинистая кожа на лице ее скрывала крохотные, но очень пронзительные глаза, всегда беспокойные, как у старого лиса.