Имя оно либо есть, либо ты его придумываешь. Но Леон Колон, маленький, слабохарактерный и неутомимый, не умеет производить впечатление. Он не умеет настоять на своем. Впрочем, речь о какофонии, наполненной зоологическими и историческими отзвуками[19]. Но сейчас нужно следить за движением транспорта (очень скудным в такую рань) через ветровое стекло и зеркало заднего обзора, так как те, что едут сзади, подпирают, задавая скорость.
Леон Колон предпочитает бифитер, разбавленный бог знает чем, и, когда напивается, всегда ездит задним ходом, чтобы удивить своих любовниц (немногочисленных) и друзей, которых много, так как он приветлив, образован, словоохотлив и добр. С женой он, кажется, развелся много лет назад.
Воспользовавшись тем, что в это время нет полиции, Леон Колон, поднявшись задом наперед по Гран Виа, остановился, въехав на тротуар:
— Выпьем здесь по предпоследней, Болеслао?
— Теперь меня зовут Грок.
— По мне так пусть хоть Робин из Леса. Я давно тебя знаю, и мне известно кто ты. Я спрашиваю, как насчет предпоследней.
— У меня не осталось ни одного дуро, Колон.
— Об этом даже и не заикайся. Давай здесь, прежде чем они закроются.
Это тот же самый элегантный бар/дом терпимости в дурном стиле сороковых годов, куда Грок, когда еще не был Гроком, в три часа дня (в какие три часа и какого дня?) заходил с Хосе Лопесом.
Но уже закрыто. Колон направляется к старухе, у входа в закрытое заведение продающей (тем, кто живет или умирает ночью) дрянные бутерброды и что-то разлитое в пластиковые стаканчики. Леон, миниатюрнейший Леон, покупает два дрянных бутерброда и два стаканчика виски — для своего друга и для себя.
— Лучше, чем ничего.
— Это точно.
Они едят и пьют стоя. Мимо проходят последние припозднившиеся проститутки с Главного почтамта и самые ранние карманники, промышляющие в метро, до открытия которого остается, видимо, около часа.
— Теперь доедем задом до Фернана Гонсалеса, и ты останешься спать у меня, Болеслао.
— Нет, Колон. На Фернана Гонсалеса живут только недобитые фашисты, козлы, стукачи, франкисты и беглые. Или раньше жили. В общем, я тебе уже сказал, что беглые.
— Ты боишься ехать дальше задом?
На площади Кальяо гуляет утренний ветер с Гуадаррамы, принесенный из лесов убийственным декабрем. Он насквозь продувает тела двух друзей, защищенные только алкоголем.
— Я не боюсь ехать дальше задом. И, пожалуйста, поменяй себе имя. Как только ты перестанешь подписываться Леон Колон, твоя судьба изменится. Я больше боюсь жизни, своей собственной жизни, чем смерти, своей смерти. Но лучше я останусь здесь.
— Тебя подцепит какая-нибудь проститутка с Почтамта.
— Я тебе уже сказал, что у меня не осталось ни одного дуро. Ничего, кроме нищеты, чтобы предохраняться от спида.
— Какое великолепное изречение, Болеслао. Позволишь взять мне его на вооружение?
— Оно твое.
Гран Виа делается абсолютно пустынной, что тоже представляет собой любопытное зрелище, поскольку речь идет о самой людной улице Испании. Леон Колон — небольшого роста, в очечках, улыбчивый, образованный и хороший человек, возможно, скорее эрудит, чем писатель, — прощается с Болеслао/Гроком, садится в свою машину и выруливает на проезжую часть, занимая на ней полосу согласно правилам дорожного движения, но задом наперед. Грок не обременяет себя тем, чтобы объясниться с ним по поводу своей новой личности, так как друзьям не следует морочить голову. И Леон исчезает из поля зрения.
Может быть, время действительно круглое? Грок остается на площади Кальяо у закрытого бара, откуда на самом деле и началось это нескончаемое воскресенье, продуваемый всеми ветрами, и его лысина на сквозняке, полоскающем четыре волосинки, становится еще более лысой. Он поднимает воротник своего пальто из ткани «в ёлочку», пальто, которое его поддерживает, потому что пахнет им самим и потому что будет последним в его жизни, согласно открытию, сделанному в три часа дня в баре, сейчас не работающем.
Грок/Болеслао (имена могут быть поставлены и в обратном порядке), оставшийся стоять с пустым стаканом из пластика в руке, космически одинок в шесть или семь часов утра (выше, кажется, было сказано, а может и нет, что этот человек выбросил часы, как только оказался на пенсии). Стакан пуст. Но виски, как всегда, согревает его душу, и он чувствует себя и осознает стоящим в центре розы ветров — Кальяо — в условном географическом центре Испании. Северный ветер пробирает его до костей, но он держится (благодаря алкоголю) прямо, и его голова высоко поднята.