Стабильность благотворно сказывалась на его сексуальном тонусе и финансовом положении, чего, правда, не скажешь о внешности. Одинокий мужчина всегда выглядит стройным, а присутствие рядом женщины неизбежно оборачивается тем, что ты начинаешь толстеть. Как-то так получается, мать твою, что начинаешь набирать вес, тьфу.
Из-за долгого воздержания и подавления полового инстинкта, старые девы, похожие на древнеримские развалины, отличались повышенной сексуальной активностью. Однако Болеслао был опытным бойцом и знал хитрости, позволявшие измотать женщину (слабость женщины в самой ее приспособленности получать удовольствие). Доведя женщину до изнеможения, Болеслао заканчивал дело, как Луис Мигель Домингин[21] в свои лучшие годы (однажды за каким-то ужином Болеслао представили Луису Мигелю, этим его знакомство с искусством корриды и ограничивалось). Среди незамужних женщин попадались культурные и глупые; с прическами из парикмахерской и мыслями из парикмахерской; с накрашенными лаком ногтями и с лакированной душой; запутавшиеся в своих похождениях свободных (запоздало свободных) и смутно стремящиеся к тому, чтобы в идеале заполучить покладистого холостяка с положением.
Болеслао не говорил им, что уже на пенсии. Это старит. Но ему вдруг стало казаться, что все они с их чаем сразу после полового акта или половым актом сразу же после чая (в зависимости от обстоятельств), пахнут мертвечиной (мертвецы женского рода пахнут не так как мертвые мужского рода), и именно тогда он начал больше думать о половой зрелости/незрелости Флавии, а его встречи с незамужними (или их встречи с ним) постепенно пошли на убыль.
Другие миры отдалялись от его мира.
Люди уходили от Болеслао. Это и есть состариться и оказаться на пенсии еще полным сил: видеть, как все отворачивается от тебя и исчезает в полусвете наступающих сумерек. После половой близости, обессиленный, он по привычке выходил в гостиную абсолютно голым, включал с помощью пульта телевизор и смотрел все на что натыкался, — лишь бы не говорить о браке (или о чем угодно другом) с нежной, не предъявляющей почти никаких требований, но старой незамужней любовницей.
Итак, Агустин мертв. Заледенелый, он лежит в ящике, в ящике холодильника, дожидаясь восьми утра, чтобы мы его похоронили, кремировали, — в общем, исполнили погребальный обряд.
Грок думает об А.
А. с противоборствующими внутри него силами жизни и смерти. Два фронта, как на войне. Гражданская война, которая всех нас ждет сразу после смерти. Одни органы не соглашаются с тем, что мертвы, а другие уже начали сотрудничать со смертью.
Хорошо еще, что в больших клиниках лед всему этому кладет конец, как снег, покончивший с русской кампанией Наполеона. Температура понижается или холод нарастает, и все внутри останавливается. Последние порции крови замерзают среди внутренних тростниковых зарослей человеческой реки, и — готово. Да, точно, замерзание, заморозка умершего, это как снег, покрывающий тела убитых на поле боя. Гниение замедляется, все успокаивается и даже становится привлекательным. Столько белизны. Сейчас А. это армия Наполеона (или Гитлера), захваченная в плен среди снегов России.
Что происходит после смерти с мертвецом. Что будет со мной, когда я умру. Ничего. Жизнь продолжается за пределами жизни. Так мы иногда продолжаем искать то, что уже нашли. Работа тела циклична, и пока цикл не закончен полностью, некоторые химические процессы не прекращаются из-за того, что человек умер. Это доказывает, что они не связаны также и с тем, что человек жив. Другие процессы наоборот прерываются мгновенно. Например, мышление. Или этот старый мельничный жернов, — сердце. Хлоп, и готов. И все же, человек (даже если выстрелить в него из револьвера), заключает Грок, не умирает полностью, у него нет даже этой привилегии — умереть сразу.
Жизнь, как говорил классик (даже не подозревая, насколько он прав), это река, впадающая в море, в море смерти. И река еще долго продолжает течь после официально зарегистрированной смерти. Грок вспоминает, что, когда раскапывают могилы, обнаруживают обыкновенно, что у мертвецов отрасли волосы и ногти, и тут же решает, что его сожгут. Как только приду домой, оставлю письменное распоряжение, чтобы меня сожгли, не хочу быть этим мертво-живым дерьмом. Собственно это и есть человек перед лицом вечности. Так много красивых слов о вечном покое, а выходит, что нет его, есть гражданская война под землей, длящаяся возможно годы, не говоря уже о червях и прочей мерзости. Нет уж, пусть меня сожгут, господин Судья.
21
Луис Мигель Домингин (1926–1997), знаменитый испанский тореадор, дебютировал в 12 лет в Лиссабоне, последний бой провел в 1973.