Я наклонился и потянул зубами за ее нижнюю губу, ласково пародируя привычку Милли кусать ее от нервов. Поцеловав ее в надутые губки, я почувствовал, что ее злость испаряется, и скользнул языком в ее рот.
Наше дыхание выходило рывками, тела извивались, но затем Милли отстранилась, так как явно не была готова продолжить сегодня череду новых открытий. Я закрыл глаза и попытался заставить свое сердце замедлиться. Милли погладила меня по голове, проводя пальцами по волосам и облегчая тупую боль за моими веками.
– Давид? – прошептала она.
– Да?
– Спой мне песню.
– Какую, солнце?
– О любви.
– Глупышка Милли, Глупышка Милли, я так рад, что тебя зовут не Вилли, – пропел я в своей лучшей интерпретации кантри-певца.
– Вилли?
– Позволь перефразировать, – я прочистил горло и пропел еще раз: – Глупышка Милли, Глупышка Милли, я так рад, что у тебя нет Вилли[16].
– Это не песня о любви, – рассмеялась она.
– Ладно, как насчет такого? Я люблю твои ноги, я люблю твою грудь, и об этом местечке стоит упомянуть. – Я пощекотал ее плоский живот, и Милли закорчилась.
– Пой дальше! – потребовала она, отмахиваясь от моей руки.
– Я люблю твой подбородок и веселую улыбку, я люблю твои волосы и вот это место пылко. – Я пощекотал ее под правым ребром, и она со смехом схватила меня за пальцы.
– Превосходно! Второй куплет, пожалуйста.
– Я люблю, когда ты вертишь попой, и запах твой фруктовый. Люблю, когда ты зовешь меня Давид, и… ла-ла-ла, ничего не рифмуется с «Давид».
– Это было прекрасно, – хихикнула Милли. – Как называется этот шедевр?
– «Ничего не рифмуется с «Давид».
– Ничего? – недоверчиво спросила она и замолчала на несколько секунд, словно пыталась подобрать рифму, чтобы доказать мою неправоту. Затем погладила меня по лицу, водя пальцами по челюсти, и когда снова заговорила, ее голос был таким же нежным, как ее прикосновения.
– Когда я слушаю тебя, то чувствую себя ближе к тебе.
– Поэтому ты вечно просишь меня спеть? Я думал, это из-за моего ангельского голоса, – отшутился я, но мое горло внезапно сдавило.
– Дело не только в этом. Песню невозможно увидеть. Ее можно прочувствовать, услышать, подвигаться под нее. Точно как я не могу увидеть тебя, но могу почувствовать и подвинуться к тебе. Когда ты со мной, мне кажется, будто я вижу намек на того Давида, которого больше никто не знает. Это «Песнь Давида», и ее никто не слышит, кроме меня.
Мое сердце разбилось, а затем срослось и стало вдвое больше, грудь с хрустом разрывало изнутри, как при превращении Халка. Я обнял Милли и уткнулся лицом в ее шею.
– Нет, это ода, Милли. Но я тоже ее чувствую – каждый раз, когда ты со мной.
– Ода, значит? Так ты это называешь?
– Ага.
– Я все же остановлюсь на «Песне Давида». Моя любимая, – сказала она прямо у моей щеки.
– Если я буду петь, тебе придется танцевать, – прошептал я и нашел ее губы.
Музыка между нами обратилась нетерпеливым гулом, ритмичной пульсацией. Мы танцевали вокруг пожаров, полыхающих внутри нас, пока сон не замедлил наши шаги и не приглушил эту песню, осторожно заключая нас в свои объятия.
(Конец кассеты)
Милли без каких-либо предупреждений подняла кассетник над головой и швырнула его на пол, будто больше не могла слушать ни единого слова. Задняя часть кассетника отскочила при ударе, и из него выкатились крупные батарейки, как раненые солдаты – их танк выведен из строя, их оружие израсходовано.
Мы с Джорджией просто наблюдали, не зная, что сказать. Милли трясло от ярости, ее глаза заблестели от слез.
– Я уже не знаю, что думать. Не знаю, что делать! Мы сидим здесь и слушаем, как он рассказывает историю, которой я искренне верила две недели назад. Но он исчез. Мне даже как-то… стыдно. Я позвала вас, вмешалась в ваши жизни и подняла шумиху из-за того, что он пропал, но очевидно, что Таг сам решил уехать!
Милли сделала пару прерывистых вдохов, но затем опустила подбородок к груди, и вся злость покинула ее так же быстро, как появилась.
– Хуже всего то… что я надеюсь, что он просто не знал, как мне сказать, что передумал. Я надеюсь, что он проснулся и понял, что все же не любит меня. Надеюсь. В ином случае я просто не могу придумать альтернативы, которая не была бы в сотни раз хуже. Лучше я потеряю его, чем потеряю его.
Я в точности понимал, что она имеет в виду.