Я сидел сзади, зажатый между Кришной и Амритой, державшей на коленях Викторию. Все мы обильно потели, но Кришна, по-моему, начал раньше, чем остальные. Стояла невероятная жара. После того как мы покинули отель с кондиционером, у фотоаппарата Амриты и на очках Чаттерджи успели запотеть стекла. Было не меньше ста десяти градусов, и моя рубашка почти сразу же прилипла к спине. На захламленной площади напротив отеля сидели на корточках, задрав колени выше подбородка, сорок или пятьдесят мужчин. Перед ними на мостовой были разложены мастерки, доски для замеса извести, отвесы. Картина напоминала очередь безработных. Я спросил у Кришны, что они здесь делают, но он только пожал плечами и изрек: «Воскресное утро». Такое высказывание, достойное дельфийского оракула, судя по всему, удовлетворило всех, так что я промолчал.
Проехав по Чоурингхи, мы свернули направо перед Радж Бхаван – старым Домом правительства – и дальше проследовали по улице Дхарамтала. Влетавший в открытые окна воздух не приносил прохлады, а царапал кожу, как горячая наждачная бумага. Спутанные волосы Кришны шевелились, точно змеиное гнездо. Возле каждого знака «Стоп» или регулировщика водитель глушил двигатель, и мы сидели в потной тишине, пока машина не трогалась снова.
Мы проехали в восточном направлении на Верхнюю кольцевую трассу, а потом свернули на улицу Раджа Динендра, извилистую дорогу, которая шла параллельно каналу. От стоялой воды несло нечистотами. Голые дети плескались на коричневых отмелях.
– Смотрите туда, – приказал Чаттерджи, показывая направо, где стоял неимоверно красивый храм. – Храм Джаин. Очень интересный.
– Священники Джаин ни у кого не отнимают жизнь, – сказала Амрита. – Когда они выходят из храма, то заставляют слуг подметать перед ними дорожку, чтобы не наступить по неосторожности на какое-нибудь насекомое.
– Они носят хирургические маски, – сказал Чаттерджи, – чтобы не проглотить нечаянно какое-нибудь живое существо.
– Они не моются, – добавил Кришна, – из уважения к бактериям, живущим у них на теле.
Я кивнул, подумав про себя, что Кришна, должно быть, особо чтит этот пункт из устава Джаинов. В окружении обычных уличных запахов Калькутты, вони нечистот и Кришны я начинал понемногу шалеть.
– Их религия запрещает им есть все, что является живым или некогда было живым, – радостно сообщил Кришна.
– Минуточку, – не выдержал я. – Тогда им вообще ничего нельзя. Чем же они тогда питаются?
– Ага. – Кришна улыбнулся. – Хороший вопрос! Мы ехали все дальше.
Дом Рабиндраната Тагора находился в Читпуре. Оставив машину в узком переулке, мы вошли через калитку в еще более узкий дворик и перед входом в двухэтажное здание разулись в небольшой прихожей.
– Из уважения к памяти Тагора к этому дому относятся как к храму, – торжественно объявил Гупта.
Кришна скинул сандалии.
– У нас в стране каждый общественный памятник рано или поздно становится храмом, – засмеялся он. – В Варанаси правительство построило здание с рельефной картой Индии внутри, чтобы просвещать невежественных крестьян в области национальной географии. Теперь это священный храм. Я видел, как люди там молятся. Есть даже свой праздник. У рельефной карты.
– Потише, – сказал Чаттерджи, Он повел нас по темной лестнице. В комнатах Тагора почти отсутствовала мебель, но стены были увешаны фотографиями и заставлены витринами, в которых выставлялось все – от подлинных рукописей, которые должны были стоить целое состояние, до жестянок с любимым нюхательным табаком Мастера.
– Мы, кажется, одни, – заметила Амрита.
– О да, – подтвердил Гупта, еще больше напоминавший грызуна, когда улыбался. – Музей обычно закрыт по воскресеньям. Нам предоставлена честь побывать здесь, лишь благодаря особым договоренностям.
– Великолепно, – бросил я в пространство. Вдруг из динамиков на стене послышались записи высокого и писклявого голоса Тагора, читающего отрывки из своих стихотворений и напевающего некоторые из баллад. – Чудесно.
– Скоро должен появиться представитель М. Даса, – сказал Чаттерджи.
– Спешить некуда, – заметил я. На стене висели большие полотна с написанными маслом картинами Тагора. Его стиль напомнил мне Н. С. Уайета – иллюстраторский вариант импрессионизма.
– Он получил Нобелевскую премию, – сказал Чаттерджи.
– Да.
– Он сочинил наш национальный гимн, – сообщил Гупта.
– Верно. Я просто забыл, – сказал я.
– Он написал много великих пьес, – поведал Гупта.
– Он основал большой университет, – добавил Чаттерджи.
– Он умер вон там, – сказал Кришна. Мы все остановились и проследили за направлением пальца Кришны. В углу было пусто, не считая нескольких сгустков пыли.
– Это было в 1941 году, – продолжал Кришна. – Старик умирал, угасая как часы, в которых кончился завод. Здесь собрались несколько его учеников. Потом еще. И еще. Вскоре все комнаты заполнились людьми. Некоторые из них никогда даже не видели поэта. Проходили дни. Старик умирал медленно. В конце концов началась вечеринка. Кто-то съездил в американский военный штаб…, в городе уже были солдаты…, и вернулся с кинопроектором и фильмами. Они смотрели Лорела и Харди, мультфильмы с Микки-Маусом. Старик лежал без сознания, всеми забытый в этом углу. Время от времени он выплывал из своего смертного сна, как выплывает На поверхность рыба. Представьте его замешательство! Он смотрел мимо спин своих друзей и голов незнакомцев и видел мелькающие изображения на стене.
– А здесь ручка, которой пользовался Тагор при написании своих знаменитых пьес, – громко сказал Чаттерджи, пытаясь отвлечь нас от Кришны.
– Он написал об этом поэму, – продолжал Кришна. – О том, как умирал под Лорела и Харди. Этими оставшимися днями он и датировал свои стихотворения, зная, что каждое из них может стать последним. Потом, во время коротких выходов из комы, он стал подписывать и час. Исчез его сентиментальный оптимизм. Ушло его мягкое bonhomienote 3, которым отмечены столь многие из его популярных произведений. Поскольку, как вы сами понимаете, теперь, между стихами, он видел перед собой темный лик смерти. Он был напуганным стариком. Но эти стихи…, ах, мистер Лузак…, эти последние стихи прекрасны. И болезненны. Как его смерть. Тагор всматривался в изображения на стене и задавался вопросами: «Неужели мы все – лишь иллюзии? Недолговечные тени, брошенные на стену ради досужего развлечения скучающих богов? И это все?» А потом он умер. Прямо там. В углу.
– Пойдемте дальше, – бросил Гупта. – Там гораздо больше интересного.
Там и впрямь было на что посмотреть. Фотографии друзей и современников Тагора, в том числе портреты с автографами Эйншгейна, Дж. Б. Шоу и очень молодого Уилла Дюрана.
– Мастер оказал сильное влияние на мистера У. Б. Йетса, – сказал Чаттерджи. – Знаете ли вы, что «грубое животное» из «Второго пришествия» – лев с человеческой головой – был списан с присланного Тагором Йетсу описания пятого воплощения Вишну?
– Нет, – ответил я. – По-моему, я этого не знал.
– Да, – подал голос Кришна. Он провел рукой по пыльной витрине и улыбнулся Чаттерджи. – А когда Тагор прислал Йетсу сборник своей бенгальской поэзии, знаете, что произошло?
Кришна не обращал внимания на нахмурившихся Гупту и Чаттерджи. Он присел на корточки и помахал невидимым оружием, сжимаемым обеими руками.
– А вот что. Йетс метнулся через гостиную своей лондонской квартиры, схватил подаренный ему когда-то самурайский меч и рубанул книгу Тагора, вот так… Йе-е-е!
– Неужели? – спросила Амрита.
– Да, именно так, миссис Лузак. А потом Йетс закричал: «Будь проклят Тагор! Он поет о мире и любви, когда кровь есть ответ!»