Разгоряченный, он сидел среди человеческих тел. Внезапная тишина успокоила его, и он обошел трупы, втягивая носом запах каждого из них, запах крови. Нет, Луис. Нет. В его голове звучали стихи из Библии, греческие слова, которые эхом отдавались от стен великой Святой Софии Константинопольской.
Прибавь дров, разведи огонь, вывари мясо; пусть все сгустится и кости перегорят. И когда котел будет пуст, поставь его на уголья, чтобы он разгорелся, и чтобы медь его раскалилась, и расплавилась в нем нечистота его, и вся накипь его исчезла[5].
Едите плоть народа Моего и сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите как бы в горшок, и плоть как бы в котел[6].
Луис хихикнул, из его носа потекла жидкость. Он тронул ее пальцем и лизнул палец. Кровь. Он счистил плоть с зубов. Биение сердца становилось спокойнее, медленнее.
— Здесь что-то не так, сынок, — это был его собственный голос, он говорил вслух.
Снег вокруг был красным.
— В этом странном месте весь снег красного цвета?
Слова, будто поплавки, шлепались в воду его сознания. Человеческие мысли вились вокруг них, и, подцепив их, он наконец вытащил их на поверхность разума.
Не делай этого, Луис. Нащупав в башмаке камень, он вытащил его и провел по его поверхности пальцем. Прикосновение голыша к коже успокоило его.
Он огляделся — весь снег был красным от крови. Нет, Луис. Он крепко сжал камень. Правая рука еще не совсем зажила, но уже работала.
Сколько же времени понадобилось бы ему, чтобы измениться, превратившись в того, кем он был на берегах Днепра? С камнем на шее этого бы никогда не произошло. Сейчас это спасло его, и он сделал самое важное — снова сжал его в руке.
Волчий вкус не признавал человеческого разума, и, пока он главенствовал в его мыслях, казалось очень странным снова взять камень, повернуться спиной к запаху крови, витающему аромату паники и наплывающему волнами духу теплого мяса.
Он попытался привязать голыш на шею, но не мог справиться. К нему вернулся человеческий разум; ему очень хотелось положить камень в кошель и держать его там, пока не заживет рука. Сколько на это нужно времени? Несколько дней. Но к тому моменту он может окончательно стать волком. Человеческая плоть питала волка, жившего в нем, и он расцветал, с каждым появлением становясь все крепче физически и духовно.
Он сжал камень в кулаке. Если кони все еще здесь, то к утру, когда волк успокоится в нем, он сможет ехать верхом. Сначала он проверил костер и убедился, что огонь еще не погас. А потом пошел в лес по следам Гилфы.
Он легко нашел мальчика — тот прятался на берегу замерзшего ручья.
— Ты жив! — вскрикнул он.
— Тебе надо завязать на мне вот это, — сказал Луис, держа в руке голыш.
Мальчик взял камень.
— Ты весь в крови.
— Ее было полно в этих людях, — ответил Луис.
Паренек издал смешок, но Луис не шутил. Его ум был тяжелым, как свинец. Буквальным. В этих людях было полно крови, а теперь ее в них почти нет.
Они пробрались сквозь заросли деревьев к усеянной телами поляне. Гилфа перекрестился.
— Клянусь Тором, ты силач! — восхищенно произнес он.
Подбежав к трупам, мальчишка принялся снимать с них все, что имело ценность. Он взял кольца, рубашки, уцелевшие ремни, четыре кошелька и самый лучший меч. Одну за другой он предлагал все эти ценности Луису, но тот отвернулся, и Гилфа снова поспешил к распластанным на земле телам, словно боялся, что они встанут и потребуют свое добро назад, если он не поторопится. В двух плащах, с унизанными кольцами пальцами, с двумя мечами и четырьмя кошелями, висящими на поясе, он выглядел точь-в-точь пиратом, и, наткнись они на норманнов, ему бы не прожить и секунды.
— Я нашел пару подходящих башмаков! — воскликнул он, стоя перед Луисом. — Хорошие, подойдут хоть самому герцогу. — И он вытянул вперед ногу.
С юга до Луиса донеслись какие-то звуки. Резкий, пронзительный вой, словно звуковая петля, потянул его за собой. Мальчик ничего не услышал, он только сказал, что поищет, нет ли у норманнов какой-нибудь еды при себе.