Остается два вопроса: где он сейчас и куда он дел Гваданьини — «дешевенькую скрипочку», как обозвал ее «Просветитель»? Можно организовать погоню. Три миллиона долларов — неслабый стимул, он же приз. В Израиле есть детективные агентства, чья специальность — ультраортодоксы; они ухитряются отличать одного бородатого беглеца от другого. Поразмыслив, от этой идеи я отказываюсь. Не представляю, какой израильский частный детектив сможет разгадать уловки моего Гудини-в-квадрате. Прекращай, говорю я себе. Бросай поиски. Пусть его. А что до скрипки, он никогда не сможет ее продать. Пусть уносит ее с собой в могилу, на здоровье.
Но безответная загадка, словно неоконченная симфония, не дает мне покоя.
— Что тебя беспокоит? — спрашивает Мертл, когда я третью стылую ночь ворочаюсь без сна.
— Когда все выяснится, я тебе расскажу, — обещаю я.
— Наверняка это пустяки, — бормочет она. — У нас ведь все так хорошо идет.
— Ты права, — говорю. — Это пустяки, просто кое-какие неулаженные неурядицы на Севере.
— Никогда не понимала, что у тебя там за дела.
— Я тоже, дорогая, да и дел там совсем немного.
— Так передай их кому-нибудь, — здраво предлагает она. — Если что-то сложное, поручи Эдгару. Если нет, просто забудь.
— Отличная мысль.
Выпиваю еще одну «Хаммамилу», уютно, как кот в подушку, утыкаюсь в женину теплую спину и стараюсь подумать о чем-нибудь другом.
И тут, когда я уже почти отчаялся снова научиться засыпать без лекарств, наутро приходит письмо с Севера, вызвав на моем лице кривую улыбку. «Вечером водворяется плач, а на утро радость. — пел Псалмопевец, — И я говорил в благоденствии моем: „не поколеблюсь вовек“»[111]. Пишет Элинор Стемп, просит срочно встретиться и поговорить насчет будущности ее сына Питера. «Простите, что беспокою вас, ведь вы, говорят, теперь летаете высоко, — канючит она во первых строках письма, — но раз уж вы обратили свое благосклонное внимание на талант Питера, я была бы признательна за совет касательно этого непростого поприща».
Обращаюсь к досье. Прогресс у Питера хромает. По мнению Фреда Берроуза, до солиста ему не дорасти, но в местном оркестре он играет с удовольствием, и, возможно, у него хватит норова выбиться в первые скрипки. Сейчас ему девятнадцать, он уже отучился полтора курса в Королевской музыкальной академии в Кардиффе, ректор которой, мой давний знакомец, прислал хвалебный отчет, — впрочем, в музыкальных заведениях всегда хвалят. Ни за что не признаются, что хоть один представитель человеческой расы, при надлежащем обучении, не способен сделаться профессиональным музыкантом. Съезжу я лучше, посмотрю сам, заодно поставлю достойную точку в этом эпизоде.
— Забронируйте на следующий понедельник поезд до Тобурна на девять ноль три, — говорю своей расторопной молоденькой секретарше (максимум навыков общения с техникой и минимум — с людьми), — и закажите в тобурнской гостинице «Роял» столик на двоих, на час дня. Лучше на троих, вдруг мальчик тоже явится. Обратитесь к мистеру Вудворду, администратору. Он распорядится.
— Вы с ночевкой?
— Нет, закажите мне билет обратно на ранний вечерний экспресс, раньше он ходил в шестнадцать сорок две. Билет в оба конца, в первый класс, лицом по ходу движения.
И вот, четыре года спустя, я снова в понедельник, выгребая в двубортном костюме навстречу утреннему людскому потоку на Юстонском вокзале, намереваюсь предпринять поездку, с точки зрения прихода-расхода не так уж необходимую. На этот раз, однако, я говорю Мертл не всю правду.
— Еду на Север, улажу там кое-какие оставшиеся дела. К ужину вернусь.
— Укутывайся потеплее, — напутствует она.