Крепко сбитая, с хрустальным голосом, мать держала себя с надменностью, показывавшей, что она потеряла былое положение в обществе не по своей воле. Вне дома она никогда не снимала перчаток, чтобы не уронить себя sub speciae humanitas[18] (латынь ее была чистой, испанский — безупречен). На концерте она не удостаивала снять перчатку даже для того, чтобы перелистнуть программу или похлопать. Надменность спадала с нее только в высшем обществе, где превращалась в заискивание: признают ли в ней титулованные особы ту, кем она считала себя на самом деле? Она жила в страхе перед «Вудом», где мы были парвеню — родители переехали сюда в 1932 году из пригородного Финчли вскоре после того, как на Эбби-роуд открылась знаменитая студия звукозаписи. Мать держала открытый дом для артистов, которых отец сопровождал на свидание с судьбой, но в этом был налет «коммерции», а она жаждала признания у знатных дам района, чьим мужьям не было нужды зарабатывать на жизнь.
Ее родительские чувства представляли собою смесь неудовольствия и разочарования. «Мартин, почему ты не можешь завязать галстук так, чтобы узел был ближе к горлу, чем к грудной клетке? Позволь поправить его раз и навсегда. Потрать лишнюю минуту перед зеркалом утром перед выходом и, может быть, однажды станешь приемлемым членом общества. Видит бог, я старалась изо всех сил, чтобы сделать тебя презентабельным. Постой спокойно, перестань изображать удушье».
Не ее нетерпеливая рука на моей трахее заставляла меня давиться, но что-то в самом ее существе, ледяные испарения неудовлетворенности, обволакивающие ее, как утренний туман арктическое озеро. Я физически боялся, что она меня обнимет; впрочем, у нее не часто возникал такой порыв.
В то воскресенье, когда появился Довидл, я был вторым в комплекте ее раздражителей. Отец, как всегда, опоздал к обеду, каковой проходил под звяканье приборов о фаянс, прерываемое только приказами обслуге.
— Флорри, будьте добры, передайте мистеру Симмондсу соус.
— Морковь очень мило приготовлена сегодня, Марта, — совсем не пересушена.
— Спасибо, мистер Симмондс.
— Флорри, можно уже убирать со стола.
— Да, мэм.
— С особой внимательностью уберите место, где сидел мальчик.
После мороженых десертов родители отправились вздремнуть в свои отдельные, заново отделанные спальни.
— Мне скучно, — сообщил я их удаляющимся спинам.
— Пошел бы поиграл с товарищем, — вздохнув, отозвался отец.
— У него их нет, — бросила мать. — Он зарывается с головой в «Пикчер пост» и не желает приложить к этому никаких стараний. Я совсем не понимаю мальчика. Я купила ему футбольный мяч — почему не пойти к соседскому Джонни Айзексу и не предложить ему поиграть?
— Ненавижу футбол, — пробурчал я.
— Ленив до неприличия, — проворчала она.
— Сыграю с тобой в шахматы, когда проснусь, — пообещал отец.
Я понимал, что это сказано с наилучшими намерениями, но знал, что он, скорее всего, забудет по обыкновению.
— Все равно, чем он займется, — сказала мать, — но два часа чтобы звука от него не слышала. По-моему, у меня разыгрывается мигрень.
Мы с отцом обменялись мужским взглядом и пошли каждый своим путем. Потребность в компенсации повела меня к заначке «киткат» под кроватью, соблазнительно переодетому в новые красные обертки лакомству. Продававшиеся вначале под названием «Хрустящие батончики Раунтриз», они должны были отсылать к томному благолепию английских кофеен XVIII века. На мой начитанный взгляд, они отзывались даже чем-то более экзотическим, нежели вязкий рахат-лукум в шоколаде «Фрайз» — наркотическим катом Северо-западной провинции[19]. Я пристрастился к этим батончикам молочного шоколада, но в то пустое воскресенье устоял перед соблазном.
Я побрел в сад за домом и уселся в кресло для более пьянящего развлечения: подглядывать из-за забора за полненькой миссис Харди, расстегивавшей, бывало, лишние пуговки, когда она дремала в шезлонге. Способ подглядывания был таков, чтобы свести к минимуму вероятность быть обнаруженным. Правила были строгие: кресло должно стоять не ближе, чем в метре от забора, смотреть — не больше десяти секунд, раз в четыре минуты. Миссис Харди — ее имени я не знал — была светлокожая, лет тридцати пяти, бездетная; мистер Харди, носивший тройку даже дома по воскресеньям, был «кем-то в Сити» и сидел с газетами и трубкой в тени метров за семь. Оба Харди не подозревали о моем существовании, тем более — о моем развратном интересе. Удовольствие я получал ничтожное, но игра эта позволяла убить пустой час, и глаза успевали отдохнуть перед следующим сеансом чтения.
19
Северо-западная провинция Британской Индии в 1955 г. стала пакистанской провинцией Хайбер-Пахтунхва. Кат — кустарник семейства бересклетовых, его листья содержат стимулирующие вещества.