Воздух застрял у меня в горле, как рыбья кость. Зрелище было увлекательное, но при этом меня не покидало ощущение, что перейдена черта между невинностью и половым созреванием, и переход этот осложнялся сознанием, что объект моего пробудившегося интереса — суррогатная мать, укладывавшая меня в постель перед сном. Нарушение табу на инцест само по себе угнетало, но то, что произошло оно при содействии Довидла, небом посланного названого брата, — это уже совсем не укладывалось в моем слабом уме. Я дрожал от мучительного волнения, снова стал заикой, и когда Флорри вылезла из ванны и завернулась в полотенце, отдал вешалку с зеркалом своему сообщнику.
— Следующий спектакль в следующий четверг, — с ухмылкой сказал Довидл, чтобы разрядить напряжение. — Или во вторник, если хочешь посмотреть толстую старую Марту.
Давясь от смеха, я представил себе, как буду подглядывать за раздражительной дряблой кухаркой.
— Ты понял? — сказал Довидл. — Вот что дает маленькая стратегия — и без неприятностей.
— Нашелся всезнайка, — съязвил я и бросил ему в голову подушку.
В ответ прилетело покрывало, мы сцепились, упали и продолжали бороться на полу. Мать, возмущенная стуком и криками — у нее внизу шло заседание комитета, — велела нам поправить галстуки, причесаться и, если Дэвид не возражает, спуститься и сыграть дамам что-нибудь красивое. Наш преступный союз был замкнут в своей отдельности от взрослого мира.
Нашу шпионскую проделку повторять не требовалось. Она окончательно оградила наш маленький мир от посторонних. И, кроме того, показала практическую и даже героическую ценность того, что Довидл именовал своей «стратегией». Более яркая демонстрация ее случилась в ноябре, когда снова открылась школа и мы, в серых формах с лиловой отделкой, вместе пошли в Дом, место задержания обеспеченных детей и подготовки к частной школе более высокого класса. Для меня Дом был ежедневным семичасовым ужасом, ожиданием, когда на меня набросится учитель-садист или дворовый задира. Я предупредил Довидла, тощего иностранца, что он должен быть готов к издевательствам. Он улыбнулся и сказал: не беспокойся.
На втором уроке матерый мучитель математики по фамилии Ужанс, в восторге от того, что я не смог дать определения «гипотенузы», злобно поднял меня за вывернутое ухо и потащил к доске — но тут же неожиданно охнул, выругался и отпустил.
— Черт побери! — рявкнул он, озирая класс. — Кто это сделал?
— Что сделал, сэр?
Потирая бедро, Ужанс снова взялся за мое горящее ухо — взялся и снова охнул. Он круто повернулся и увидел Довидла, убиравшего руку с циркулем.
— Встать! — крикнул Ужанс. — Фамилия?
— Рапопорт, сэр, — сказал Довидл, невозмутимый среди моря ужаса.
— Иностранный ученик, вероятно, не знает наших порядков, — прорычал Ужанс. — Ну, полагаю моим долгом англичанина научить тебя манерам. Скажи мне, Рапопорт, ты знаешь, что мы делаем в этой великой стране с мальчишками, которые нападают на учителя?
— Нет, сэр, — сказал Довидл. — Но в моей несчастной стране мы знаем, как называется человек, который мучает детей, вместо того чтобы пойти на войну и сражаться с врагом.
Ужанс опешил. Упитанный мужчина лет тридцати с небольшим, он, видимо, не записался добровольцем из трусости или оказался негоден.
— Я сражаться пойду, черт возьми, когда меня призовет Его Величество, — загремел он. — А пока что кто-то должен оставаться здесь и вбивать математику в ваши тупые башки, чтобы вы, недоумки, сгодились армии хотя бы как пушечное мясо. А теперь поди сюда, раввиныш, и получи наказание.
— Вы меня не тронете, — сказал Довидл. — Я хочу видеть директора.
Никогда еще в славной истории английской подготовительной школы и в обширной литературе о ней — от Тома Брауна до Дженнингса у Энтони Бакериджа[37] — не видано было такого непокорства в первый же день занятий. Если Ужанс был ошеломлен, то мы были заворожены драмой, чей исход мог быть только эпически кровавым.
— И почему ты думаешь, что директор захочет тебя принять? — прорычал Ужанс с видом человека, пришпиливающего к альбомной странице живую бабочку.
— Потому что у него письмо от высшего начальника, и там объяснено, как со мной надо обращаться, — сказал Довидл и сел.
Ужанс побагровел, вышел, хлопнув дверью, и до звонка на перемену так и не вернулся. После перемены Довидла вызвали к директору.
— Что было? — шепотом спросил я, когда он вернулся в класс. Я ожидал, что он придет, согнувшись пополам от боли после неслыханной порки.
Довидл пожал плечами.
37
Том Браун — герой романа Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна» (1857).
Энтони Бакеридж (1912–2004) — английский писатель, автор детских книг. Дженнингс — герой его произведений.