Довидл чувствовал себя здесь как дома. Он чмокнул гардеробщицу — в губы при этом, — заказал бокал шампанского «и лимонад для моего друга, трезвенника» и обменял пачечку пятифунтовых бумажек на фишки разных цветов. Откуда у него взялось столько денег?
Он подошел к столу, обитому зеленым сукном, сел и жестом показал банкиру сдать ему две карты.
— Ваш молодой друг будет играть, мистер Дэвид? — спросил банкир.
— Не такой уж молодой, Тони, — сказал Довидл. — Он пока поучится.
Название их игры я узнал в шестом классе — «очко». Здесь ее называли «блэкджек». Цель — набрать двадцать одно очко, лучше всего — двумя картами, картинкой или десяткой и тузом, — «натуральный блэкджек». Если у тебя карта плохая, блефуешь — пусть противник подумает, что хорошая, возьмет еще одну и получит больше двадцати одного — «перебор». Я считал, что это воровская игра. Если у игрока и банкира одинаковая сумма, к примеру девятнадцать, — выиграл банкир. Игра устроена в пользу человека с колодой. Зачем играть?
Однако Довидл выигрывал. Горка его фишек росла так быстро, что я выстроил второй столбик, а потом и третий.
— Ушлый у тебя товарищ, — с пижонским выговором произнес подвыпивший сосед справа.
— И талантливый, — ответил я.
— Пойдем, — сказал Довидл, шлепнув большую зеленую фишку банкиру. — Надоело мне это. Займемся серьезной игрой.
Мы прошли по запятнанному красному ковру к рулетке и протиснулись к столу, окруженному мужчинами в смокингах и женщинами в платьях из тафты. Довидл раскидал цветные кружочки по числам, как будто в случайном порядке. Он почти не обращал внимания на шарик, на вертящееся колесо, на слова крупье: «faites vos jeux, messieurs»[51]. Я подумал, как это французский, язык любви, стал жаргоном случайности? Когда шарик остановился в ложбинке, крупье серебряной лопаткой сгреб проигравшие фишки и заплатил выигравшим. Довидл едва ли все это замечал, он по-приятельски болтал с соседом и его дорогостоящей спутницей, время от времени пропуская игру, и я на досуге мог наблюдать за «контингентом» этого сомнительного заведения. Это была странная смесь привилегированной публики и ист-эндской бандитни: одни убивают время, с других станется и натурально убить. Я никогда не видел таких франтоватых мужчин и таких роскошно наряженных девиц.
Из-за однообразия процедуры и пустой болтовни у меня заныл крестец. Не чувствовал я в воздухе напряжения, о каком читал у Грина и Гамильтона, а только желание найти занятие получше. И удивлялся, что такой тонкий и одаренный человек, как Довидл, может убивать ночи на такое монотонное дело. Скука сменилась беспокойством.
— А если нагрянет полиция? — спросил я тихо, с легкой дрожью в голосе.
— Не нагрянет. — Он засмеялся. — О синих позаботились.
Откуда он, школьник, мог об этом узнать?
Через час примерно он встал, зевнул, потянулся и пошел к решетке возле двери, чтобы обменять свои фишки на деньги — за рулеткой его горсть удвоилась. Он щедро дал на чай кассиру, а потом и гардеробщице — с долгим поцелуем, мне даже показалось, французским.
— Хочешь в другой клуб? — спросил он, когда наши головы поднялись над уровнем земли и мы вдохнули сырой ночной воздух.
Я посмотрел на часы. Было три часа ночи, и я совсем увял.
— Ничего, — сказал Довидл. — Как-нибудь в другой раз.
Мы зашли в «Старый чайник» выпить кофе и съесть булку с маслом и завязали шутливый разговор с двумя усталыми проститутками, гревшимися чаем после дождя.
— Время есть, сынок? — шмыгая носом, спросила одна, по имени Мэвис.
— Для тебя, красавица, сколько угодно, — сказал Довидл и ухмыльнулся.
— Дам тебе настоящий урок, — со смешком сказала другая.
— За сверхурочные — время-то позднее? — сострил Довидл. Где он научился с ними болтать?
Он остановил такси на Пикадилли, и мы поехали в Сент-Джонс-Вуд. Это был самый темный час самой яркой ночи в моей полузатворнической жизни. Мы с Довидлом снова были вместе, но я не мог насладиться новым единством, не воззвав к его рассудку.
— Довидл, с чего ты начал играть? — спросил я.
— Парень из школы позвал меня с собой, — уклончиво ответил он.
— А где ты взял деньги на игру?