— Разве что Рапопорт, — вворачиваю я.
Он невозмутимо пожимает плечами:
— Фамилия — это ерунда, — рассуждает он, нечаянно сам себе противореча. — Эта мерзость появилась только в восемнадцатом веке, когда гоям понадобилось отличать нас одного от другого, чтобы собирать налоги. Для евреев важны лишь имена. Они вместилище души.
Ладная девчушка лет шестнадцати или около того — черные волосы до плеч, черная юбка в пол — стучится и вносит поднос с кофе, печеньем, ликерами и сухофруктами.
— Моя дочь Бася-Бейла, — представляет ее Довидл. — Названа в честь моей малютки-сестры, которую я так и не увидел.
Девушка, недосягаемая возлюбленная Питера, застенчиво мне улыбается и, выхватив у отца из руки инжиринку, с хихиканьем убегает. Довидл наливает нам обоим кофе с коньяком и, прежде чем отхлебнуть, бормочет благодарственную молитву. Я, с непокрытой головой, бормочу «аминь».
— С технической точки зрения, — рассуждает он, — полагается сначала взять съестного, прочесть молитву, а потом уж пить, но мне так хотелось глотнуть коньяку и сказать лехаим в честь нашей встречи. Давненько мы не виделись. Ну, рассказывай: у тебя есть дети? Внуки? А фото с собой? Так славно видеть тебя снова после стольких лет.
Ну вот, он снова всем заправляет, не дает даже мне заслуженно возмутиться.
— Ради всего святого, — осаживаю его я, — нам есть что обсудить и поважнее.
— Не сегодня, — отвечает спокойно Довидл. — Всему свое время, по велению Господню. Сегодня мы снова будем братьями, будем радоваться успехам друг друга. А завтра я все тебе объясню.
— Откуда мне знать, вдруг тебя завтра здесь не окажется? — возражаю я.
— Посмотри на меня, — усмехается он, — мне шестьдесят один год, я грузный старый дед, у меня дюжина ртов и машина, которая разваливается каждые сто километров. И куда я, по-твоему, денусь?
Он не утратил ни грана своей неотразимости и убедительности. Поверить я ему больше никогда не поверю, но доводы и впрямь железные, так что ничего не попишешь: я уступаю. И следующие несколько часов мы мило, избегая острых углов, обмениваемся семейным вздором, а в комнату то и дело вторгаются дети и внуки: то поставят на поднос новое угощение, то заберут пустую посуду. Молодые люди щеголяют подкрученными пейсами и блестящими капотами. На женщинах домашние халаты и платки. Тарарам беспрерывный: двери хлопают, дети орут, то воду спустят, то кто-нибудь запоет — и все равно над домом, в отличие от моего, витает покой, дух всеобщего довольства и житейской деловитости.
Верхний этаж, объясняет Довидл, он отделил и отдал под квартиру своей старшей дочери Песе и ее мужу, студенту ешивы, которому обязался помогать в течение пяти лет. У них уже трое детей — «последние три из моих имен», улыбается он, — и на подходе четвертый.
Его отпрыски осторожно обо мне любопытничают.
— Из дер хошувдике гаст э ид? — подает голос один из малышей, то есть на обиходном идише: «Этот важный гость — еврей?»
С нашей с Питером Стемпом точки зрения, бесспорно. Но здесь, в доме ревностных иудеев, простоволосый я, наверное, кажусь всему этому выводку каким-нибудь заезжим мормоном. Довидл успокаивает их, объясняя, что в душе я еврей и что моя семья в страшные годы войны спасла ему жизнь. Они снова на меня вытаращиваются, уже как на музейный экспонат, и шепчутся друг с другом, прикрывая рты ладошками. Паренек из старших заводит на зачаточном английском со мной вежливую светскую беседу: «Как добрались?», «Где остановились?», «Довольны ли гостиницей?».
Довидл с улыбкой любуется потомством.
— Праведник, — говорю я, чтобы сделать ему приятное, — цветет как пальма, возвышается подобно кедру на Ливане[76].
— Plantati in domo Domini, — отвечает он на почти-что-Вульгате, памятной со времен уроков у отца Джеффри, — in atriis Dei nostril florebunt. Насажденные в доме Господнем, они цветут во дворах Бога нашего.
— Они и в старости плодовиты, — подхватываю я, кивая на его обильное потомство, — сочны и свежи.
— Лехагид ки йошор Адоной, — на ешивном иврите вклинивается сын-подросток. — Цури велой авлосо бой.
— А перевод? — требует Довидл.
— Чтобы говорить, — робко отвечает парень по-английски, — что праведен Господь наш, Хашем, твердыня моя, и нет… нечестности в Нем.