Эля (тянет руку, как в школе). Можно, я скажу, я помню…
Отец. Ну?
Эля (гордо). Маркизу де Саду!
Глеб прыскает чаем со смеха и извиняется.
Мать (одергивая Элю). Да помолчи же наконец! Дай мужчинам пообщаться.
Отец (Глебу). Простите за навязчивость… Сколько вам лет?
Глеб (приветливо). Мне двадцать четыре.
Отец. Вот когда вы привели себя в божеский вид, мне ваше лицо кажется знакомым. А как ваша фамилия? И что вас привело к такому образу жизни?
Глеб (приветливо). Да, в общем, особых причин нет… Я, более того, в общем, не настаиваю, что надобно всю жизнь бродить по дорогам… Просто в какой-то момент, наверное, каждый из нас чувствует такую потребность – просто подняться и идти… Идти неважно в каком направлении…
Отец. То есть вы нищий по велению духа, а не в силу дурного… (Подыскивает слова.) дурных… обстоятельств?
Эля (заносчиво). Нищ лишь тот, кто богатым себя не считает!
Глеб (улыбаясь словам Эли). Я действительно не могу считать себя вполне нищим…
Отец. Ну хорошо, а все же, скажите по совести, чем вы так приковали к себе мою дочь?
Эля (кричит). Прекрати с ним так разговаривать!
Глеб (нежно, но строго обращаясь к Эле). Я действительно могу ответить сам, не нужно меня защищать… Тем более Николай Прокофьевич вовсе не сердится на меня, он просто хочет поскорее познакомиться…
Отец. Откуда вам известно мое имя-отчество?
Глеб (с уважением). Ну а кому оно не известно… Вы ведь в России – не последний человек….
Отец (не скрывая, что польщен). Был… Был не последний человек. Теперь за мою шкуру не дадут и ломаного луидора… А все-таки, молодой человек, в чем же состоит ваша особая философия?
Глеб (с уважением). Ну что вы, Николай Прокофьевич, с чего вы взяли, что у меня есть какая-то особая философия? Просто до вчерашнего дня я скитался по миру, а вчера я встретил вашу дочь, и она решила пойти со мной…
Мать (взволнованно). Ну, вы же понимаете, что это бред простуженной девочки?
Глеб (обращаясь к матери). Извините, я в спешке не спросил вашего имени-отчества…
Мать (немного успокаиваясь). Можно просто Лиза…
Глеб (выжидательно). А все-таки?
Мать. Елизавета Ильинична…
Глеб (задумчиво). Удивительно красивое имя… Как в девятнадцатом веке… Лакей француз… Хорошо у вас!
Отец (скрывая внезапное раздражения). А как же ваш обет бродяжничества?
Глеб (спокойно, но твердо). Ну что ж, пришло время мне объясниться. Я вовсе не говорил, что давал обет бродяжничества. Дело в том, что у меня был сложный период в жизни, и я решил, что было бы неплохо пойти куда глаза глядят, но после того как я встретил Элю и она решила, что пойдет со мной, я понял, что это невозможно. А поскольку я полюбил вашу дочь…
Отец (уже не скрывая внезапного раздражения). Когда ты успел?
Глеб (по-прежнему спокойно). Я всегда ее любил… Святой Августин говорил, что христианство существовало всегда, только после Христа его стали называть христианством…
Отец (растерянно). При чем тут святой Августин?
Глеб Я всегда любил Элю… Ее бунтарский нрав, ее смелость, готовность к самопожертвованию… а главное, ее способность к любви, невзирая на нищенские лохмотья. Невзирая на насморк… Да, я всегда ее любил!
Эля (плача и обнимая Глеба). Я так счастлива! Милый!
Мать (с умилением). В это так трудно поверить, но верить хочется!
Отец (подозрительно). Боюсь, Лизочка, нужно погодить с верой… Мы не в церкви, а он не поп…
Мать (раздражаясь на отца). Коля, это грубо!
Отец. Ну, хорошо… Вы полюбили мою дочь, внезапно и бесповоротно. Вы любите ее за то, что она полюбила вас в лохмотьях… Но ведь то, что на вас надето сейчас, вам не принадлежит!
Эля (с нескрываемой ненавистью). Папа, а вот это уже действительно по-настоящему низко…
Глеб (отцу). Я всегда любил Элю… Даже когда не подозревал о ее существовании! Но в этом мы с вами похожи, Николай Прокофьевич… Вы тоже любите Элю, и в вас говорит отцовская ревность, а вовсе не желание меня непременно унизить…
Отец (внезапно успокаиваясь). Знаете, что я думаю? Вы, молодой человек, либо действительно очень умны и добры, что было бы редким счастьем, либо чрезвычайно хитры и коварны, и Бог вам тогда судья…
Мать (с умилением глядя на мужа). Ну, так-то лучше!
Эля (все еще не успокоившись). Папа, да пойми ты наконец, что не нужны ему твои миллионы! Твои миллионы давно уже никому не нужны! Он богаче тебя!
Отец (строго обращаясь к Глебу). Это вы ей сказали?
Глеб (немного смутившись). Я говорил в переносном смысле…
Эля (перебивая Глеба). Ты, папа, сам себе не принадлежишь… А ему принадлежит весь мир!
Глеб (Эле). Но это было вчера… А сегодня, сидя здесь, я снова себе не принадлежу… Потому что я уже не свободен, ведь любовь – это несвобода… Но это хорошая несвобода. Это, пожалуй, единственная форма несвободы, которую человек должен терпеть!
Отец (строго обращаясь к Глебу). Вы что же, пришли к нам навеки поселиться? Вы это имеете в виду? Слова – это, конечно, хорошо… Но мне кажется, что дальше слов у вас дело никогда не идет. Я не понимаю, как взрослый, здоровый мужик может докатиться до карьеры бомжа, пусть и парижского клошара[60], что, конечно, гораздо более стильно, кто же спорит! Вы, мне кажется, ни на что не способны… кроме как сотрясать воздух… Простите за откровенность!
Эля (неожиданно рассудительно). Папа, ну а если завтра тебя убьют, а нас пустят по миру… Или у тебя все отберут и посадят в тюрьму… Чем ты будешь лучше его? Мне кажется, что парижский нищий лучше мертвого миллионера или опального олигарха, сидящего на нарах…
Отец (строго). Дело в том, дочка, что я чего-то добился в жизни, и пока ничего из того, о чем ты говоришь, не произошло, и возможно, и не произойдет, Бог помилует, а твой Глеб – уже вполне свершившийся факт… Ни образования, ни профессии…