— Умоляю Вас, — он часто дышал — видимо пришлось бежать сюда. — Главное сейчас нерешительность. Чем более неопределенными представляются Вам в эту секунду собственные действия, тем проще нам будет договориться.
Лысый расщедрился на неопределенный жест — словно муху ухватил в воздухе над собой. Вокруг них тут же захлопали снежно — белые матерчатые стены. Плащовка волновалась на все том же теплом ветру, который первым встретил Ляпу.
Девушка огляделась — они стояли в палатке. Такие обычно изображают в кинематографе — совещание полководцев; генералы, блистая эполетами, толпятся вокруг карты, рубят воздух короткими фразами, генерируют решительные жесты.
— Меня Вильгельм звали, — представился мордатый. — Если Вам это все еще интересно. Вы?
— Александра Сергеевна.
— Очень мило, — вдруг его благодушное прежде лицо скривилось, словно он почувствовал невыносимую зубную боль.
Если в этот момент Ляпа догадалась бы, что сейчас Вильгельм пытается «прочитать» ее, что вся ее внутренняя неустроенность грозит открыться, что окружающие смогут разгадать содержимое, спрятанное под маской ее изумленно хлопающих глаз, девушка вернулась бы к луже вокруг горки и попробовала бы захлебнуться в ней. Узнай она о коварных свойствах Омеги, высочайшая степень ужаса, охватившая бы Ляпу, вмиг разрушила бы несколько островных государств на Земле.
— И ветер Вы, кажется, усовершенствовали. Пока вроде без последствий — глаза Вильгельма на мгновение остекленели, точно он на мгновение выпрыгнул из своей головы.
Говорил Вильгельм не на великом и могучем. Сербский? Удивительно, но Ляпа могла перевести это стрекотание, хотя в школе учила французский.
— Где я? — спросила она. После минутной паузы тот созрел:
— Сразу и не объяснишь, — выдал он сомнительный плод размышлений.
— Я никуда не тороплюсь, — парировала девушка. — А вы?
— В общем — то, тоже, — чуть быстрее среагировал мордатый, но в дальнейшие объяснения пускаться не поторопился.
— Курить есть? — поинтересовалась Ляпа.
— Курить?
— Курить, — чтобы он понял о чем речь, она протянула ему раскисшую пачку Кента.
Вильгельм помотал головой и, продолжая морщиться, произнес:
— Думаю, Вы очень быстро отвыкните от пагубной привычки.
Сознание Ляпы словно распалось на два независимых органа восприятия: один слышал непонятные слова, другой спокойно впитывал их смысл. Речь могла быть озвучена ровно так, как требовалось для наилучшего ее усвоения — например, дублирована самой Ляпой. Или ее источником — Вильгельмом. Получался не закадровый перевод, а иначе интонированный вариант исходной речи на русском.
Девушка могла предпочесть любой вариант, могла вырубить один из органов восприятия. В первые секунды разговора она так и сделала — и тогда сербский вариант зазвучал в отдалении, как монотонный шелест утренних звезд[20] или жужжание, на которое она быстро перестала обращать внимание.
Стереоэффект восприятия речи ничуть не удивил Ляпу. У нее на лице сохранялась изумленная маска — но внутри всегда глухо и ровно. Если бы Омегу взялись проиллюстрировать человеческим лицом, лучшего варианта, чем Ляпа не найти — термоядерная реакция снаружи, кукольное, гранитное спокойствие внутри.
— Не буду томить недомолвками. Чем быстрее проведу курс молодого бойца, тем меньше бед Вы принесете. Понимаете, куда попали?
Ляпа помотала головой.
— Ну и славненько! — ничего славненького в лице Вильгельма не угадывалось. Скорее наоборот, он был испуган и метал настороженные взгляды. — В последнее время искушенных пруд — пруди. Сами учить осмеливаются.
Вильгельм заговорил быстро, но складно — чувствовалась отработанность, отрепетированность формулировок:
— Во — первых, отныне Ваши мысли должны быть направлены на собственное укрощение. Постарайтесь не рефлексировать и не фантазировать. Не думать! — они по — прежнему стояли под сводами хлопающей на ветру плащовки. Ляпа чувствовала себя ординарцем, которому обреченный на поражение маршал отдает последние приказания перед боем. — Степень Вашего смирения зависит от Вашей готовности и способности к нему. Принудительно отключить голову нельзя, поэтому старайтесь увлечь ее менее опасными практиками. Я, например, созерцаю. Без всяких мыслей наблюдаю, так сказать, за муравейником снаружи. Предупреждаю — это единственное и безопасное здесь занятие. Тысячу раз отмерь, прежде чем придумать себе другое.
Вильгельм снова поймал невидимую муху. Палатка исчезла, перелесок впереди потускнел, утратил живописность. Словно пылью покрылся.