Три деревянные ступеньки, коротенький козырек над ними. Покои начинались с просторной спартанской прихожей: хромированные крючки для одежды на гладкой побелке стены, низенькая табуретка.
Вильгельм объяснил:
— Мы, конечно, создали тут видимость быта. Окружились некоторой утварью. Она помогает организовать плотность пространства. Все это только для того, чтобы каждый раз не придумывать заново, сотрясая, так сказать, основы бытия.
Последнее откровение несколько вывело Ляпа из себя (хотя сентенцию «выводить из себя» довольно сложно пришпилить к сути происходящего внутри одесситки).
— Вы обещали курс молодого бойца, — напомнила она Вильгельму. — А сами пересказываете Кафку.
— Сара Гоголь как — то устроила в саду гиацинты, и в ту же ночь Гитлер двинул танки в Польшу, — начал объяснения Вильгельм. — Сара не перенесла этого и покинула нас. Она с первого раза прошла чистилище — единственный случай на моей памяти.
Наверное, Вильгельм лукавил, когда говорил, что не рефлексирует. Сейчас иначе как задумавшимся его назвать было нельзя.
«Точнее он ищет Сару вне пределов этих широт», — догадка, свалившаяся в голову с неизвестных высот.
В аскетичной гостиной (та же ровная белая побелка, деревянный пол, кровать) стояло два стула. Один из них на глазах Ляпы возник из ниоткуда.
«Местный, вполне обыкновенный порядок происхождение вещей? Не в магазин же ходить, в самом деле? Шопинг может так обострить кипение черепушки — гиацинты незабвенной Сары Гугль покажутся детской забавой…».
— Вы попали за пределы привычного вам существования. Это другое, известное только посвященным измерение. Мы называем это Омега. Это место, с которого начинается Вселенная, это территория, имеющая огромное значение для Земли. Отсюда мы прекрасно видим, как отзывается каждая наша фантазия, каждое наше движение там, где пока есть гарантировано живые люди. Это неудобное и непривычное могущество давно парализовало волю существующих ЗДЕСЬ существ. Мы сильны настолько, что можем мыслью случайной двигать континенты. Поэтому на Омеге сознательно отказались от экспериментов и приложения сил. Это что-то вроде послушания, обет бездействия, который никто из нас не нарушит. Если рискнет, через мгновение другие сотрут его в порошок. Мы мечтаем вернуться. Каждая попытка настолько болезненна, насколько что-то в нашем положении может быть болезненным. Обычно выбраться получается. Девять, десять раз, и ты уходишь. Боль ты забираешь вместе с собой. Боль уничтожает каждого второго, кто вернулся с ней на Землю. Мы как книги прочитываем людей на Земле, знаем несовершенство судеб и политических устройств. Мы не представляем, как изменить это. Выращивая здесь цветы? Совершенствуя ландшафтный дизайн? Устраивая секс, наркотики, кипящие в митингах площади? Мы глубоко несчастны. Добро пожаловать!
Вы верите в большой П?
— Доктор, кто третий, — спрашиваю перед тем как попрощаться.
— Впервые не расшифровал всех тайн сычей. Значит, это особые тайны. Особые тайны, особые планы, особые премиальные. Наверняка, не обошлось без Ватикана.
Гоша все еще пробует шутить, силой удерживая на лице благодушное, ежедневное выражение. Но я словно в эпицентре тайфуна — моя жизнь стремительно меняется. Сегодня от меня отомрет неизвестная мне частица меня. И я (идиот!) буду рьяно этому способствовать. Все это ради того, чтобы эта частица встретилась с Ляпой.
Любой ценой.
Только так я перепишу сценарий наших несложившихся отношений.
— Не забудь, пожалуйста, — предупредил доктор. — Сейчас в Омегу ТАКОЕ может протиснуться — Усама добрым дедушкой покажется.
— Большой П[21]?
— Снеси на помойки истории все теории о Большом — пребольшом, — Гоша задержал мою руку в своей. — Старичок, поверь моему апокаптическому чутью. Землю ожидают другие, не экономические потрясения. И срок пошел на недели. Может, тебе удастся сделать что-нибудь. Моя глубокая уверенность — человечество настолько безвольно, что спасение может придти только с Омеги, — Гоша сделал паузу, словно боясь договаривать, но договорил. — Впрочем, с Омеги могут придти и голод, и войны, и мор.
Далее все происходит так, как гарантировал доктор Гоша. Буднично.
Я как распоследний дебилоид слоняюсь по этажам нашего особняка, взглядом натирая мозоли стенам и углам. Разговоры с Гошей, которому похоже становятся все менее интересны мои передвижения, постепенно сходят на нет. С головой ухожу в себя. И не успеваю выйти — память закручивает в переживания, в исследование себя внутри себя: беспорядочное побрякивание образов и мыслей, накопившихся за месяц, не отмелькавших свое перед внутренним взором, нескладные звуки, отрывки отболевших откровений доктора Гоши.