«Мария. Ее зовут Мария. Пожилая негритянка из Акапулько. Солнечный город в Незнайке[30]».
Ляпа на некоторое время стала сознанием Марии, обрела некрасивую, ссохшуюся душу. Через мгновение девушка помнила о жизни негритянки ровно столько, сколько хотела и могла помнить сама Мария. Ляпа испивала до дна чужую терпкую чашу жизни, наблюдая в самой себе образы, запечатленные в дымке памяти. К жизнерадостной москвичке намертво прилипали до обидного мелкие и горькие переживания мексиканской поварихи.
Еще через мгновение Ляпа понеслась дальше, от ужаса жмурясь, не зная, как открыть глаза. Перед ней, в голове, на обратной стороне век, повсюду внутри и снаружи оживали чужие чувства, мысли, жизни. Они переполняли ее, не оставляя места для самой себя.
Головокружительный полет обратно на Землю, испытанный Ляпой, был привычен для Пуха. Он спокойно наслаждался приключением. Как наркоман со стажем он получал хорошо изученное удовольствие — видеть, примеривать, как в омут окунаться в чуждое порочное существование. Иного Пуху не встречалось. Любая судьба — тайна, и если взламываешь замки, первое, что всплывает на поверхность — кровь, похоть, прочая неблаговидная жизнь плоти и мысли — мысли — мысли, одна хуже другой. Самые гнусные мысли читать легче всего. Они лучше оформлены в сознании человека. Первокирпичики.
Ляпа испытывала отвращение от того, что видит. Кипящая, отвратительно плотская суета образов из колоды в семь миллиардов. Скоро она сориентировалась в своем безудержном падении в бесконечную пропасть человеческих жизней, научилась перелистывать их выборочно, отрезками. Теперь она осваивала, проглатывала целиком инородные судьбы разного веса, емкости и непристойности. Комбинациями весом в одну семью или в один город. Комплектами на любой вкус.
Будто чужие сны с утра пересматривала. Точнее просто глотала, с каждой секундой все легче сдерживая эмоции — Омега хорошо готовит к любому шоку. Слова, ссоры, обиды, преступления как тени. И такие, и эдакие повороты событий. Эшелонами чрез сознание. Из ниоткуда в никуда. Их словно ветром надувало в голову. Не надо прилагать усилий — сами рвутся в нее. Единственное неудобство — сложно найти подходящую по настроению. Единственная сложность — прервать полет.
— Теперь ты с нами, — Пух стряхнул ее за плечо. — И с ними.
Ляпа с трудом разлепила глаза. Пух бросил ей под ноги горсть неизвестно откуда взявшегося песка.
— Это поможет тебе выйти обратно. Или уйти назад.
Ляпа смогла, наконец, выровнять сбившееся дыхание:
— Колдуны — эпилептики, — выругалась она. Пух безмятежно улыбался. После возвращения на Землю он выглядел чуть менее равнодушным. — Это и есть третья стадия заболевания Омегой?
— Тебе не нравится? Что может быть интереснее этого паноптикума. Там есть все — ошибки, достижения, коварство, боль, радость. Любовь, хоть ее пока существенно меньше. Наша недоработка. Иногда кажется, что исчерпывающий смысл жизни — увидеть чужие жизни во всем многообразии. Понять все то, что мелькает в голове у другого человека.
— Выходит я научилась читать чужие мысли? Хотя бы на Земле.
— Все равно ты читаешь исключительно свои.
Ляпа подумала — если однажды она не оторвется от грандиозного реального шоу, которое происходит у нее в сознании, то не сможет никогда этого сделать. Так и останется сидеть на деревянной полуторке в простеньком баварском домике, который находится вне пределов всего того, что она раньше называла жизнью.
«И это будет исчерпывающим смыслом жизни?»
Чего вы боитесь больше всего?
Пейзаж, навалившийся на ПИФа всей своей непосильной несодержательностью, можно было назвать мертвым. Можно сухим. Он не нес смысловой нагрузки. Отвернуться и забыть.
— М — да, тоска. Ни любви, ни страха, ни ненависти. Не верь, не бойся, не кряхти. Давненько здесь не было хозяина, — посетовал Покрышкин. — Капитанскую рубку Бога превратили в музей окаменелостей. Нет?
Он повернулся к фельдфебелю и дешифровал одно из его переживаний. Если артикулировать, звучало бы оно примерно так: «лучше бы этот парень не появлялся».
— И вам приятного аппетита. Войти — то сюда я вошел. Как теперь увильнуть обратно?
— Всему свое время, — сознание Вильгельма отозвалось на вопрос ПИФа бурей невразумительного, лавиной междометий, обрывками недешифруемых эмоций. Ничего из этого ПИФ не опознал.
Возможность передачи отблесков себя на расстояние — второй сюрприз Омеги. Первый и гораздо более приятный в том, что ПИФ появился на Омеге в здравом уме и пригодном к эксплуатации теле.