Лучше бы авиабомбардировки, линии фронтов, движение военной техники по городским улицам, крах платежных систем, предательство, возвращение к натуральному хозяйству, чем покорная инженерия апокалипсиса, когда все населенные пункты разбиты на квадраты, патруль уверенно бьёт на поражение в случае беспорядков, а еду (немного крупы, консервы) спокойно выдают на любом распредпункте.
Лучше бы дым и пламя, чем устало скулить от страха завтрашнего дня. Удары из ниоткуда вышибали человека из человека, иссушали, обращали в тень, в дрожащее от усталости животное. Происходило полное истощение всех базовых чувств, ранее прочно укорененных в человеке. Любовь, сострадание, гнев, зависть, желание быть частью всемирного либо локального человеческого стада. От всего этого оставалось несколько инстинктов — утолить голод, забиться в угол, переждать ночь.
Изменения сопровождала ужасная усушка — утряска. Заводы и трубопроводы взрывались, индексы рынков взлетали и падали, в городах вспыхивали волнения, беспорядки, гибли люди, однако в количестве значительно меньшем, чем в любой спокойный отрезок 2-ой Мировой трагедии.
Конец света — когда перестаешь думать о завтра. Когда твоя мысль — загнанный в клетку зверёк, который мечется вдоль прутьев — часов до следующего голодного беспамятства.
Конец света — когда голод и страх становится невыносим, и ты используешь, что-то одно, чтобы подавить другое. Но для этого необходимо выйти из укрытия туда, где есть люди, гораздо сильнее, ловчее, испуганней, голодней, опасней тебя, и они могут лишить тебя последнего, хотя этого последнего у тебя уже нет.
Вас может возбудить что-нибудь, совсем не связанное с сексом?
В это трудно поверить, но мы с Ляпой принимали происходящее как должное.
Говорить нам было не обязательно, вместо рук главные партии у нас с Ляпой исполняли другие органы. Губы, язык, глаза. Мы словно питались тем, что оправданы наши ожидания невероятного, невозможного, наше предчувствие необратимой расплаты за всеобщую человеческую слепоту и глухоту.
Я буквально жил в Ляпе. Не прятался в ее щедрых объятиях, а компенсировал себе те годы, что мы провели врозь. Ее огромные соски под взглядом темнели, стремительно теряя размеры. Как от мороза. Каждый раз я заворожено смотрел, как ореол отдает силу наливающейся соком вершине толщиной с мизинец. Только потом принимался целовать.
Ее тело легко поддавалось декомпозиции — каждое ответвление, каждая ниша доставляла отдельное, несоизмеримое с другим удовольствием.
Довольно популярное видеоизложение того, что мужчина желает проделать с женщиной даже самой трепетно любимой, имеется в пространстве Инета. Каким бы шокирующим не показался видеоматериал, вынужден признаться — мы действительно стремимся совершать довольно неблаговидные упражнения.
Благодаря сотрясающим мир чудесам в тот великий и ужасный месяц интимная жизнь стала много богаче, чем можно увидеть на Красной трубе[34]. В этом было величайшее разнообразие, которое неведомо доапокалиптическим порномагнатам.
Я хозяйничал над Ляпой, когда она издавала необычайные звуки, от которых шел мороз по коже — «лаааииееххтиаа шноосстт… аххылты…иикх…оглинк…ленел…пенел» и прочее неразложимое в гениальный фонетический ряд Великого и Могучего[35].
Она бормотала невразумительные речевки, перескакивая на несовместимые звуковые диапазоны. Я включал фантазию и переводил для себя — «я любила тебя все эти годы, я ждала, когда ты придешь, когда войдешь, я кончила, теперь ты…».
Когда у нас отнялись руки и повисли вдоль тела как сосиски, мы счастливо смеялись, прыгая друг на друге. Сосиски звонко хлопали по бокам, вызывая взрывы хохота.
Одуревая от страха высоты, мы с Ляпой по несколько раз в день карабкались друг на друга и получали головокружительное удовольствие. Взлетали и падали.
Когда чувствительность рецепторов кожи обострилась так, что невозможно было терпеть даже одежду или легкий ветерок, мы прикасались только теми частями тела, рассоединить которые заставила бы причина наивысшего порядка. Не «какой-то там апокалипсис».
Мы двигались ювелирно, не переставая орать от ожогов в местах нашей стыковки.
Вы контролируете собственную судьбу?
Человечество откликнулось удивительным образом — словно сбросило маску дряхлого, безвольного, но агрессивного старика и теперь упрямо приноравливалось к потрясениям.
За месяц случилось много чудесного, чудного, кошмарного и непонятного. Моя собственная судьба по сравнению с масштабами изменений казалась несущественной. Однако я не переставал вглядываться в ее смысл и предназначение. В очередной раз в ход пошли и биографии из ЖЗЛ.