— Нет ни одного пунктика, по которому мы были бы схожи.
ПИФ оставил колкость без внимания, с трудом поднялся:
— Тем, что я смог стать человеком. И значит, попытаюсь еще раз. Буду перестраивать эту территорию, упавшую как снег на голову, а не убегать. Потому что человеку убегать некуда. Он уже человек, а не просто планирует им стать.
— Красивые слова. Ты же знаешь, здесь нельзя быть человеком.
— Человеком не бывают, человеком становятся. Время и место этому не помеха.
— Мы говорим об одном и том же, земеля.
— Только ты хочешь уйти, а я остаюсь, — ПИФ поднял лопату. — Хрен с Вами.
Он сорвал с постели Густава покрывало в форме норвежского флага и пошел набирать песок с тропинки.
— Ляпа, любимая, — зашептал Пух, улегшись рядом. — Прости меня. Я буду пытаться отыскать тебя на Земле. Мы станем совершенно, непредсказуемо, недоказуемо разными людьми. Возможно отделенными тысячами и тысячами километрами. Разные страны, национальности, степени слабоумия. Возможно, нам никогда не найти друг друга.
— Пустяки. Ты — русский, я — фанат БГ. Рано или поздно мы обязательно встретимся[41].
Когда пришел ПИФ, они спали. У него хватило сил только для того, чтобы слегка присыпать Пуха песком — самым лучшим проводником между Землей и Омегой.
ПИФ заснули рядом с Ляпой. В отличие от Пуха она не хотела отправляться в путешествие на Землю, не хотели искать пристанища для утомленных, страдающих сознаний.
ПИФ и Ляпа надеялись выспаться. Без снов, в черном омуте забытья, среди людей, которым доверяют, которые не станут бить дубиной или засыпать песком, чтобы помешать выбраться на самую главную в их жизни схватку.
Последнее, о чем подумал ПИФ: «Ну, брат Покрышкин, теперь твоя очередь поддержать огнем».
Часть VIII. смерти вопреки
Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.
…бесконечно долго возвращался. Чувствовал — многим соседям уже удалось уйти. Я же словно застрял в мусоропроводе. Ни туда, ни сюда — вне пространства и времени. Ровный изматывающий зуд в голове заставлял вновь и вновь бросаться на Землю, чтобы искать.
Несколько раз пробовал остаться на Омеге чуть дольше, в очередной раз наладить подобие быта, но стоило вынырнуть, словно в сон попадал. Кругом ощущение такой удушающей нереальности, что перехватывало горло. Я не сомневался — задохнуться мне не удастся, не удастся перестать существовать, выключиться, забыть и забыться. То, что осталось от моего разума, уверено требовало найти прибежище на Земле.
Наверное, это последний (или первый) из человеческих инстинктов — стремление возвращаться. Куда бы то ни было. Идти вперед, потом искать пути отступления. Вот и весь круговорот жизни.
Не знаю, сколько я блуждал, обращался в слабые искорки в чужих головах, незаметно для них тлел, остывал, выпадал обратно на Омегу в свой непрекращающийся кошмар.
Спустя вечность непрерывных поисков я превратился в рефлекс — бесконечные погружения в чужие судьбы, отчетливое понимание: «мне здесь нет места! — эти тела и сознания не мои, никогда не станут моими», кошмарные пробуждения на Омеге, туманные, одышливые передвижения по дому, рот, как у рыбы хлопающий губами, бессмысленные прогулки вокруг боярышников… и обратное погружение на Землю.
Я истлевал сам в себе, метался, выныривал снова нырял в поисках своего места, одухотворения, обретения форм.
Чтобы я не приносил с собой, какими бы истинами и откровениями не пытался ухватиться за чужие сознания, они безжалостно выплескивали, исторгали меня. Некоторые даже не замечали моего появления. Упертые, сферические, глухие, замкнутые! Не происходило ни малейшего взаимопроникновения. Я не мог заслужить роли участника или стороннего наблюдателя их судеб. Я по — прежнему оставался НИЧЕМ во всем величии и угрюмой завершенности этого слова.
Человеку научились пересаживать сердце свиньи. Привить инородную душу и разум представлялось намного более сложным. Несмотря на многочисленные приступы шизофрении, коими я был свидетелем, утверждаю — психи, рассорившиеся с головой, столь же непробиваемы… я искал — искал — искал, надеясь найти организм, который сдастся.
Неужели люди (себя я уже не относил к ним) так сильны, совершенны и завершены, что не допустят кого — то или чего — то, готового разделить с ними судьбу, привнеся лишь толику своего?
Не войти к ним ни днем, ни ночью. Мое присутствие в другом существе нельзя назвать назойливым. Я быстро испарялся из чужого тела.