Итак, если нужно допустить, что отсутствие эволюционного оптимизма2 парализует бодрость и деятельную силу человека, и что вместе с тем эвдемонологический пессимизм нисколько не исключает эволюционного оптимизма, а требует его как своего дополнения, то отсюда следует, что правильно понятый пессимизм должен изгонять из воспитания все то, что проистекает только из ложного пессимизма, — 3 всякое робкое, боязливое, подавленное, мрачное настроение, наклонность обращаться на самого себя и рыться в собственной душе, все то, что́ выражается опущенною головой, тихою речью и разным ханжеством. Чем труднее задачи, которые жизнь ставит человеку, тем необходимее воспитывать в нем с величайшею заботливостью смелую отвагу и тягучую выносливость, телесную и духовную энергию, бодрость и упругость. И юношеству нужно доверие к воспитателям и начальникам, а также уверенность в собственной силе, чтобы развить ее до полного и беспрепятственного действия. Страх пред воспитателями, вместо соревнующего и доверчивого почтения, должен необходимо, как и все подавляющие аффекты, действовать парализующим образом на способность и охоту к деятельности. Постоянное указание на греховность и испорченность воспитанников, понуждение ко всегдашнему разыскиванию собственных недостатков и проступков, и требование раскаяния, сокрушения и моральной возни с самим собою — все это несомненно убивает уверенность в себе, без которой немыслим никакой деятельный дух, и совершенно противоречит самой сущности юношества. Всякое воспитание и всякое обучение, которое подавляет или хоть только повреждает свойственную юношеству бодрость и жизнерадостность, приносит более вреда, чем пользы; все что возвышает упругость тела и духа полезно косвенным образом через подъем производительной способности. Много движения на воздухе, близость к природе и вольная, веселая общительность суть лучшие средства для поддержания и увеличения естественной юношеской бодрости, тогда как комнатное затворничество и уединение подкапывают телесное и душевное здоровье и ведут ко всякого рода уклонениям. Не должно отнимать у детей, у юношества и у народа естественного права на веселую игру. Игра, в особенности общительная игра на воздухе, избавляет даже отдых от расслабления, от лени, праздности и праздномыслия; она укрепляет и ободряет на новую работу, отгоняет заботы и смутные мысли, веселит душу и научает человека, что он должен и может быть и в своей работе бодрым и радостным. Разумеется при этом воспитатель должен с ранних пор приучать своих воспитанников к мысли, что жизнь не игра, а серьезная работа, что работа тем более перевешивает игру, чем зрелее и производительнее становится человек и что от работы при всей радости сердца требуется тем больше серьезности и сосредоточенного напряжения, чем непринужденнее была веселость во время игры.
Оптимистическая педагогика, исходящая из убеждения, что жизнь есть высокое благо, и что обладание ею уже само по себе составляет положительное счастье, будет безо всякого опасения преследовать свои цели путем строгих воспитательных мер и жестоких наказаний, так как она не сомневается в том, что счастие жизни, несмотря на причиняемое этими воспитательными средствами неудовольствие, все-таки оставит для воспитанников достаточный избыток наслаждения. Пессимистическая же педагогика, которая видит в жизни и без того преобладания страдания, остережется прибавлять ко многим неизбежным бедствиям еще новые, а будет, напротив, дозволять воспитанникам всякое невинное удовольствие и сама постарается снабжать их таковыми. Оптимистическая педагогика легко становится негуманною, так как гораздо удобнее покорять воспитанников строгостью и жестокостью, нежели добротой и кротостью. Пессимистическая педагогика напротив имеет сильнейшее побуждение к гуманности; она будет стараться сделать своим питомцам жизнь по возможности легкою и приятною; насколько возможно, она постарается обходиться посредством доброго примера и обращения к любви, доверию и честолюбию воспитанников, и только в случаях крайней необходимости будет прибегать к неприятным воспитательным средствам.