А внедрять в юношество пессимизм морального негодования учением и примером — это прямо педагогическое преступление. Дело юношества прежде всего научиться понимать мир и людей, а не привлекать их к своему судилищу и не изрекать обвинительных приговоров по наслышке или опираясь на одностороннее и недостаточное знание. Такой образ действия напоминает восточных судей (в сказке), которые в своем нравственном негодовании сперва отсылают обвиняемого на казнь, и только потом, если по милости счастья найдется влиятельный ходатай, то велят произвести и расследование, дела. Именно в нашу эпоху, более чем в какую-нибудь из прежних, юношество склонно к надменности в суждениях и к скороспелой критике, основывающей свою самоуверенность на моральном пафосе, если не на скептическом и эгоистическом легкомыслии. Это просто преступление, когда воспитатели и учители искусственно питают и высиживают эту болезненную наклонность нашего юношества, выставляя ему негодующий пессимизм как идеал для подражания и снабжая своих воспитанников образцовым собранием злобных и презрительных кличек и фраз для унижения всех учреждений, взглядов и людей, которые не вполне соответствуют партийной точки зрения учителя. Но с таким предосудительным и пагубным действием негодующих пессимистов истинный (эвдемонологический) пессимизм не имеет, как сказано, ничего общего: он может с ним только бороться самым решительным образом, как вообще, так особенно в педагогике.
Как не следует смешивать эвдемонологического пессимизма с другими не чисто-эвдемонологическими родами пессимизма, так равным образом должно различать его от таких точек зрения, которые хотя и входят в область эвдемонологической оценки, но еще не могут быть названы пессимизмом. Эвдемонологический пессимизм есть философская теория, индуктивно развитая из возможно многостороннего наблюдения над миром и жизнью; это, следовательно, есть абстрактно-всеобщая истина в форме теоретического знания, имеющая так же мало общего с настроением, ощущением и чувством, как и с случайностями индивидуальных судеб и несчастных происшествий. Скорбь вызванная данным положением (Situations-schmerz), индивидуальная жизненная скорбь и мировая скорбь могут конечно при известных обстоятельствах послужить переходными моментами к познанию пессимистической истины, но в этом нет для них необходимости — они могут пребывать в своей случайности на почве чувства. Со своей стороны пессимизм может быть приобретен совершенно помимо этих предварительных переходных ступеней, путем незаинтересованного (лично и по чувству) наблюдения, через холодное мышление, — он может быть приобретен и таким мыслителем, который обыкновенно находится в самых благоприятных жизненных обстоятельствах. Личное несчастие, или необычайная чувствительность к чужому страданию могут разве только дать мышлению толчок для занятия аксиологическою проблемой4, на которую иначе оно может-быть не наткнулось бы; эти субъективные условия могут и подкупать суждение при такой рефлексии, но они никогда сами не могут заменить всеобщего суждения.
Но именно „скорбь положения“, индивидуальная жизненная скорбь и мировая скорбь производят ряд нежелательных действий, которые несправедливо приписываются пессимизму, так как его не различают от этих трех видов скорби. Люди в большинстве случаев жалуются только на свое настоящее состояние и надеются на устранение всех причин страдания и на превращение своего несчастия в постоянное благополучие, лишь бы только им удалось улучшить свое житейское положение. Эта важность, придаваемая минутному положению и внешним обстоятельствам и отношениям, побуждает и про себя, и вслух возиться со случайными и изменчивыми источниками страдания в такой мере, какая вовсе не соответствует их истинному эвдемонологическому значению. Это надоедливые люди, которые всякому жалуются, рассказывая где у них жмет сапог, и вечно рассуждают о том, в какой мере над ними тяготеет незаслуженное несчастие.